Цитаты из книги Смерть в Венеции

Он, сколько возможно, избегал её и тем не менее всякий раз оказывался рядом с ней; он запрещал своим глазам смотреть на неё, и тем не менее его взор всякий раз к ней обращался...

...хорошо понимал, что столкнулся здесь с чувством, необычайно сильным и нежным, и умел был благодарным.

Все эти слова и образы непроизвольно складывались в стихи...

А тот, кто сильнее любит, всегда внакладе и должен страдать...

— ...Послушай, что я хочу тебе сказать... Это так сложно выразить... Я так тебя люблю, что у меня иногда сжимается сердце и я не знаю, куда деваться; я люблю тебя выше моих сил! Ты, должно быть, этого не понимаешь, но верь мне...

А потом появилась эта женщина, она должна была появиться, это его судьба, она и есть его судьба, она одна! Разве он не почувствовал этого в первое же мгновение? Она появилась, и, хоть он и пытался защитить свой мир, из-за неё в нём неизбежно всколыхнулось всё, что он подавлял в себе с юности...

Как она на него смотрела! Да как! Она ведь вынудила его опустить глаза! Унизила своим взглядом! Разве она не женщина, а он не мужчина? Ведь её необычные карие глаза при этом буквально трепетали от удовольствия!

Никогда в жизни больше не буду обо всём этом думать. То, что другим даёт счастье и радость, мне может принести лишь горе и страдание.

...тебя буравит и пожирает какая-то полунеопределённая боль, которую не удаётся отогнать.

В самом деле, пляж кишел юными патриотами — противоестественное и удручающее зрелище.

От несчастной любви не погибают. Несчастная любовь – вовсе не такая скверная позиция. В несчастной любви себе нравятся.

Я брел изо дня в день - созерцательно, бесцельно, сосредоточившись на какой-либо мелкой надежде - даже если речь шла всего-навсего о дне выхода в свет развлекательного журнала, - в истовой убежденности, что я счастлив, и время от времени несколько утомляясь одиночеством.

Ибо равнодушие есть своеобразное счастье, уж я-то знаю...

«Литература не призвание, а проклятие».

«Здоровые, сильные чувства — это аксиома — безвкусны. Сделавшись чувствующим человеком, художник перестаёт существовать».

«Лишь простак полагает, что творец-художник вправе чувствовать. Настоящий и честный художник только посмеётся над столь наивным заблуждением дилетанта — не без грусти, быть может, но посмеётся. То, о чём мы говорим, отнюдь не главное, а безразличный сам но себе материал, и, лишь возвысившись над ним, бесстрастный художник возводит всё это в степень искусства».

Он сидел, не шевелясь, никому не видимый со своего места и смотрел внутрь себя.

Его нервы упивались пошлыми звуками и вульгарно-томной мелодией, ибо страсть подавляет чувство изящного и всерьез воспринимает те дразнящие, возбуждающие впечатления, к которым в трезвом состоянии мы отнеслись бы юмористически или попросту брезгливо их отвергли.

Он шептал извечную формулу желания, презренную, немыслимую здесь, абсурдную, смешную и все же священную и вопреки всему достойную: «Я люблю тебя!»

Что выговорено, гласит его символ веры, с тем покончено.