Цитаты из книги Dio di illusioni

— Скажите, вы действительно считаете, что психологию можно

назвать наукой? — спросил он с озабоченным видом.

— Безусловно. А что же это еще?

— Но ведь еще Платон говорил, что социальное положение,

условия быта и тому подобное оказывают на личность необратимое

воздействие. Мне кажется, что психология — это лишь еще одно слово

для обозначения того, что древние называли судьбой.

— Психология, конечно же, ужасное слово.

— О да, действительно ужасное, — поддержал он меня, при этом

на лице у него читалось, что, просто коснувшись этой темы, я

опустился до безвкусицы. — Возможно, в каком-то смысле

рассуждения об определенном складе ума оказываются небесполезны.

Сельские жители, обитающие со мной по соседству, очаровательны,

ибо жизнь их так неразрывно связана с судьбой, что может служить

подлинным примером предопределенности. Впрочем, — рассмеялся

он, — боюсь, что и мои студенты не вызывают у меня особого

интереса, поскольку я могу с точностью предсказать каждый их шаг.

- Про те, що її нізащо не збагнути нехристиянинові? Що в разі, коли хтось хоче прочитати Данте, зрозуміти його, то мусить прийняти хрис тиянство бодай на пару годин? З нами вийшло те саме. До розв'язання цієї проблеми треба було підходити, прийнявши її правила та умови, а не в ролі вуаєриста чи навіть науковця-гуманітарія. Спочатку ми не могли собі дозволити якийсь інший підхід. Адже дивилися на все фраг ментарно, з відстані багатьох сторіч. Життєвість самого діяння була завжди вкрита туманом, його краса, його жахіття, його пожертва. - Він востаннє затягся сигаретою й загасив її. Усе просто: ми не вірили. А віра була обов'язковою передумовою. Віра й цілковите самозречення.

Холод, от которого ломило кости и болели суставы, свирепый холод, беспощадно вторгавшийся в мои сны – плавучие льды, пропавшие экспедиции, прожектора поисковых самолетов, скользящие по белым вершинам айсбергов, и я – в одиноком дрейфе по беспросветным арктическим морям. По утрам я просыпался с ощущением, будто меня избили. Сначала я думал, это оттого, что я сплю на полу, и только потом понял, что истинной причиной была жестокая, непрекращающаяся дрожь – всю ночь напролет мои мышцы сокращались, как у подопытной зверушки с вживленными в мозг электродами.

Я стоял посреди опустевшей улицы, пока не стало слышно ничего, кроме посвиста поземки. Тогда, засунув руки поглубже в карманы, я повернул обратно к кампусу, и скрип снега под ногами показался мне невыносимо громким. Общежития стояли темными немыми глыбами. Большая стоянка за теннисным кортом выглядела совсем пустой: лишь пара-тройка преподавательских машин и зеленый пикап техслужбы. В моем корпусе повсюду валялись вешалки и коробки из-под обуви, двери остались открытыми настежь, было тихо и мрачно, как в склепе. Никогда еще мне не было так плохо и тоскливо. Я опустил шторы, лег в кровать и провалился в сон.