Цитаты из книги Dio di illusioni

По его словам, во всем была виновата дислексия, но на самом деле подлинная проблема заключалась в его совершенно детской неспособности на чем-либо сосредоточиться. Он почти не притрагивался ни к обязательным текстам, ни к дополнительной литературе. Его познания в любой области, как правило, представляли собой мешанину искаженных, зачастую вовсе не относящихся к теме или выбивающихся из контекста фактов, которые были почерпнуты им из обсуждений на занятиях или, как он свято верил, где-то вычитаны.

Я считаю, что к бедности и болезням мы относимся с куда большим лицемерием, чем люди в минувшие века, — сказал однажды Джулиан. — Здесь, в Америке, богатые пытаются делать вид, будто деньги — это единственное, что отличает их от бедных, а ведь это просто-напросто не так. Кто-нибудь помнит определение справедливости в „Государстве“ Платона? Для общества справедливость заключается в том, что каждый его слой функционирует на собственной ступени иерархии и довольствуется своим местом. Неимущий человек, стремящийся занять более высокое общественное положение, лишь понапрасну обрекает себя на страдания. И имевшие хоть чуть-чуть мудрости бедняки всегда это знали, так же как и наделенные ею богачи

Сам себе в этих ранних воспоминаниях я представляюсь

настороженным, недовольным, до странности молчаливым

незнакомцем. Всю жизнь люди принимали мою застенчивость за

угрюмость, снобизм, плохое настроение и тому подобное. «Хватит

корчить такую надменную рожу!» — случалось, орал отец, когда я ел,

смотрел телевизор или занимался каким-нибудь другим столь же

безобидным делом. Однако черты лица (а дело, я думаю, именно в них

— уголки моих губ обычно слегка опущены, но с настроением это

никак не связано), которые так часто оказывали мне дурную услугу,

иногда играли мне на руку.

— В «Поэтике» Аристотель говорит, — подал голос Генри, — что

вещи, отталкивающие сами по себе, например трупы, способны

восхищать зрителя, когда они запечатлены в произведениях искусства.

— И на мой взгляд, Аристотель прав. Подумайте сами — какие

сцены в античной литературе мы помним и любим больше всего?

Ответ очевиден. Убийство Агамемнона и гнев Ахилла. Дидона на

погребальном костре. Кинжалы заговорщиков и кровь Цезаря.

Помните то место у Светония, где тело Цезаря, со свисающей рукой,

уносят на носилках?

— Или взять все по-настоящему жуткие места из «Ада» Данте, —

оживился Фрэнсис. — Безносый Пьер да Медичина, говорящий через

окровавленную щель в гортани…

— Я могу вспомнить кое-что и похуже, — заметил Чарльз.

— Смерть — мать красоты, — изрек Генри.

— А что же тогда красота?

— Ужас.

— Хорошо сказано, — кивнул Джулиан. — Красота редко несет

покой и утешение. Напротив. Подлинная красота всегда тревожит.

Я посмотрел на Камиллу, на ее освещенное солнцем лицо и

вспомнил ту знаменитую строчку из «Илиады» об очах Афины,

горящих страшным огнем[16].

— Но если красота — это ужас, то что же тогда желание? —

спросил Джулиан. — Нам кажется, что мы желаем многого, но в

действительности мы хотим лишь одного. Чего же?

— Жить, — ответила Камилла.

— Жить

— Тихий настойчивый голос у нас в голове — почему он так

мучает нас? — спросил он и выдержал паузу. — Может быть, он

напоминает нам о том, что мы живы, что мы смертны, что каждый из

нас наделен неповторимой душой, расстаться с которой мы так

боимся, хотя она-то и заставляет нас чувствовать себя несчастней всех

прочих созданий? Кроме того, что, как не боль, обостряет наше

ощущение самости? Ужасно, когда ребенок вдруг осознает, что он —

обособленное от всего мира существо, что никто и ничто не страдает,

когда он обжег язык или ободрал коленку, что его боль принадлежит

лишь ему одному. Еще ужаснее, когда с возрастом начинаешь

осознавать, что ни один, даже самый близкий и любимый человек

никогда не сможет понять тебя по-настоящему. Эго делает нас крайне

несчастными, и не потому ли мы так стремимся от него избавиться?

Помните эриний?

— Фурии, — сказал Банни. Его завороженные глаза были едва

видны из-под нависшей пряди волос.

— Именно. Помните, как они доводили людей до безумия? Они

заставляли внутренний голос звучать слишком громко, возводили

присущие человеку качества в непомерную степень. Люди

становились настолько самими собой, что не могли этого вынести.