Цитаты из книги Блокадная книга

Из заметок Лидии Охапкиной: «… Наконец мы доехали до города Череповца, это было 11 марта 1942 года. Когда машина остановилась у одного дома, мой муж сразу вскочил в машину. Посмотрел кругом и выпрыгнул. Он нас не узнал, а я его, конечно, сразу. У меня от волнения перехватило дыхание, и я не смогла окликнуть. Дети его не узнали. Он был одет по-военному. Я слышу, он спрашивает, приехала я или нет. Ему отвечают, что она с детьми находится в машине. Он снова вскочил и стал смотреть. Стал узнавать, узнавать и хриплым голосом: “Вы, вы?!” – снова выпрыгнул из машины. Он заплакал и зачем-то шапку снял. Потом, наконец совладав с собой, сказал: “Лида! Толя!” – и снова из глаз показались слезы. Я ничего не могла ему ответить. Смотрю и молчу. В горле словно ком. Хочу сказать, а язык как онемел. Машина была завалена тюками, и я сидела в самом углу. Тогда он позвал: “Толя, ну иди же ко мне скорей”. Я как не своим голосом: “Он не ходит”. Весь этот разговор был, как я его описываю. Встреча была радостная и горькая. Она на всю жизнь у меня останется в памяти. Потом по очереди он нас вытащил и перенес в какой-то дом. Нам на четыре семьи дали пустую комнату. Каждая семья заняла угол».

Из рассказа Александры Александровны Агронской, заведующей нотной библиотекой Ленинградской академической капеллы: «Вот запомнила имя своей учительницы в первом классе – Елена Игнатьевна. Это была двести вторая школа, на Желябова… Она, когда мы впервые чему-то засмеялись в классе, - это уже было, наверно, в сорок четвертом году, в конце, класс почему-то захохотал, - она после этого пошла по домам, обошла родителей и всем говорила: “Сегодня ваши дети смеялись!”. Это было самым важным сообщением». «В первом смехе детей она <учительница> увидела событие. Она оценила это событие как великое, может быть, решающее. Настолько, что обошла всех родителей. Она разнесла эту весть как самый дорогой подарок – они смеялись! Они снова смеются! “ – Как вы узнали, что она ходила? - Нам родители сказали. Я не знаю довоенной судьбы этой учительницы, я не знаю её домашней жизни во время войны. У меня сложилось такое впечатление, что она жила только школой и только нами. Мы приходили в школу голодные, холодные. Она нас раздевала, смотрела, что у нас внизу надето. Заворачивала (у кого ничего нет) в газету, сверху надевала платье, чтобы дети не мерзли. Если кто-то начинал плакать на уроке, у неё всегда какие-то корочки находились в кармане. Кофта у неё была большая, карманы где-то внизу (может быть, такое впечатление тогда было). Вот она нам давала эти корочки пососать, лишь бы мы не плакали. Во время обстрелов она нас собирала в коридоре и буквально укрывала собой. Очень часто навещала нас дома. Если кто-то из детей хотя бы раз не придет в школу, она в этот же день шла домой. Как она себя чувствовала, я этого ничего, конечно, не знаю, не знаю, была ли у неё семья или она была одна, потому что я у неё проучилась только первый, второй и начало третьего класса». Учительница – Елена Игнатьевна Николаева.

«Подсчитано, что за неполных шесть военных месяцев 1941 года рабочий Ленинград сдал Красной Армии и Флоту 713 танков, 480 бронемашин, 58 бронепоездов, 2405 полковых и 648 противотанковых пушек, около 10 тысяч минометов, изготовил свыше 3 миллионов снарядов и мин, более 80 тысяч реактивных снарядов, авиабомб. Кроме того, на Кировском заводе, на заводе «Металлист» и других было отремонтировано около 500 танков и более 300 орудий. Адмиралтейский, Балтийский и другие заводы перевооружили, отремонтировали 186 кораблей. В труднейшем 1942 году было эвакуировано около миллиона человек… И все это, и все это в тех условиях, в т а к и х условиях!..».

Из рассказа Ивана Андреевича Андреенко: «В семье осталось только два мальчика – один постарше, другой помладше. Карточки у них есть. Отец на фронте. Мать погибла от голода. И они пришли на рынок продавать бушлат. Они пришли туда. У них мужчина купил бушлат за триста граммов хлеба. Ну, вот пришли домой и хлеб съели. А на другой день проснулись – бушлат-то, значит, они проели, а карточки где? А карточки остались в бушлате. Парень, который продавал, запомнил покупателя по бородке. И этот мужчина с бородкой пришел к ним. По карточкам – там адрес был написан – нашел, принес и отдал».

Из воспоминаний Лоры Михайловны (мама – Вероника Александровна Опахова): «” - А какой была младшая сестренка, вы помните? - Ну как же! Я помню, у неё такое состояние было, что она сидела и стригла бумагу. У неё мозоли на руках были от этого. Это, конечно, такое психическое состояние было у ребенка. Маленькая, четыре годика. Ей есть все время хотелось, понимаете? Когда ребенок есть хочет, он просит. А она не просила, потому что понимала, что взять неоткуда. Она сидела и стригла и рвала бумажки, то есть даже могла сойти с ума. - Стригла до мозолей? - Да, у неё пальцы были в мозолях. Когда мама отнимала у неё ножницы, она находила новую бумажку и молча начинала её рвать”. Позже мы встречали похожее и в других рассказах о блокадных голодающих детях. Мальчики и девочки рвали, стригли бумажки, сидели, покачиваясь из стороны в сторону, что-то ковыряли непрерывно, методично, стараясь как-то заглушить сводящее с ума чувство голода».

а не потому ли сегодня человечество наслаждается красотами и богатствами архитектурными, историческими ценностями Парижа и Праги, Афин и Будапешта да и многими иными сокровищами культуры, и не потому ли существует наша европейская цивилизация с ее университетами, библиотеками, галереями, и не наступило бездонное безвременье «тысячелетнего рейха», что кто-то себя жалел меньше, чем другие, кто-то свои города, свои столицы и не столицы защищал до последнего в смертном бою, спасая завтрашний день всех людей?..

Казалось, хлеб, прежде всего хлеб, ну еще вода и тепло! И все говорили и думали, что все желания сосредоточились только на этом, на самом насущном. Ничего другого. Так ведь нет. В искушенном организме душа, страдающая и униженная голодом, тоже искала себе пищи. Жизнь духа продолжалась. Человек порой сам себе удивлялся, своей восприимчивости к слову, музыке, театру. Стихи стали нужны. Стихи, песни, которые помогали верить, что не бесполезны и не тщетны его муки беспредельные. И еще многое нужно, просто необходимо было ленинградцу. Живой голос брата по судьбе - осажденного Севастополя. И уверенность, что Москва устоит и отбросит танки Гудериана. И обязательно - больше, чем даже хлеб, вода, тепло! - необходима была надежда, свет победы в конце ледяного тоннеля... По этому тоннелю люди и двигались, зажав в себе все, что могло казаться лишним, не главным.

Те, кто спасал, те, за кого кто-то беспокоился, кто из последних сил выполнял свой долг - работал - те, как ни странно, выживали чаще. Но выживали и всякие жулики. Анну Александровну Кондратьеву выдвинули в начале 1942 года заведовать райздравом и попросили прежде всего обратить внимание на детские ясли. И вот выяснилось, что кто-то разрешил "на базе яслей питаться ряду сотрудников". Получалось так, что дети умирали, а родственники сотрудников "питались"... Среди людей происходила как бы поляризация. Либо поступать по чести, по совести, несмотря ни на что, либо выжить во что бы то ни стало, любыми способами, за счет ближнего, родного, кого угодно. Подвергались тяжелейшему испытанию все человеческие чувства и качества - любовь, супружество, родственные связи, отцовство и материнство.

Писатель Геннадий Гор рассказывал:

«Накануне войны я купил книгу Зиммеля о философии личности Гёте, написанную абстрактно, одну из самых трудных книг, какая мне попадалась. Пытался ее прочесть, ничего не понял. А в блокаду при свете плошки уяснил ее и получил огромное духовное удовольствие. Позже, когда совсем было плохо, духовная жизнь, конечно, замерла. Люди стали жить уже моментом. Прошлое как бы исчезло. Осталось только настоящее, это облегчало жизнь. Жили как бы частями — обогреться, попить, съесть, дождаться обеда