Цитаты из книги Блокадная книга

Е.С. Ляпин, доктор физико-математических наук, рассказывал о людях, которые теряли карточки и погибали на глазах у всех. И логически поведение окружающих было объяснимо, оправданно, так как каждый сам находился на грани смерти. Но вот подобная же история с потерянными карточками произошла в Радиокомитете, о чем рассказал Георгий Пантелеймонович Макогоненко. Ольга Берггольц день, второй смотрела на невольного убийцу семьи – работника радио, потерявшего карточки, - не выдержала и отдала ему свою, хотя сама уже страдала дистрофией. То есть человек взял и отдал другому, малознакомому и даже малоинтересному ему человеку, свою жизнь. Ольга Федоровна, зная жестокую реальность, никак не рассчитывала на то, что произошло потом: другие работники стали ей помогать продержаться до конца месяца. И помогли…».

Из записок Лидии Георгиевны Охапкиной: «…На следующий день во входную дверь кто-то стал стучать. За хлебом я не пошла и была как раз дома. Я побежала и спросила кто. Мужской голос спросил, здесь ли живет Лидия Георгиевна Охапкина. Я впустила его. Это был посланец с фронта, от мужа. Он передавал мне небольшую посылочку и письмо. Вася писал: “Милая Лида…”; прочитав только это, я заплакала и сказала: видел бы, какая стала его Лида. Дальше он писал, что посылает один килограмм манной крупы, один килограмм риса и две пачки печенья. Я почему-то читала вслух. Толик после слова “риса” жалобно пропищал: “Мама, свари кашку, только погуще”. Это дословно его слова. Военный, он был лейтенант, вдруг стал громко сморкаться и вытирать слезы, которые у него показались, глядя на всех нас. Он сказал: “Это ужасно, когда так голодают дети. Мы вас вывезем, потерпите ещё немного. Я расскажу вашему мужу о вас. А они, т.е. фашисты, за все заплатят. За все ваши слезы, за то, что вы так голодаете, за все”».

«…У старой женщины, которая умерла в эвакуации в Ярославле, опора в дни блокады была простая, извечная – вера. Имя этой женщины нам неизвестно, нам принесли её дневник, найденный в Ярославле, - большую конторскую книгу. Женщина была верующая. Кроме Бога, она верила в хороших, отзывчивых людей: верила, что помогут, что придут на помощь в самую трудную минуту. И, судя по дневнику, именно так получилось, что у неё, у доброго человека, на пути всегда оказывались тоже добрые люди. В ряду добрых также и Бог, которому она время от времени подсказывает, как дальше распорядиться её судьбой: “Думаю, что если хранил меня среди стольких ужасов, то, очевидно, моя жизнь ещё для чего-то и для кого-то нужна”. Помогают ей люди, помогает Бог, даже сны у старой доброй женщины полезные, нужные, добрые… А рядом с ней живет обезумевшая от голода молодая женщина – страшное напоминание о бездне. Человек не выдержал навалившихся на него испытаний, сломился, обрушился. С безумными глазами выхватывает хлеб у собственного ребенка. Но нет, что-то происходит там, во тьме сознания, какими-то внутренними усилиями зажигается свет. И вдруг восстанавливается человек, и старая женщина записывает: “18.III. Сегодня о радость! Вдруг ночью Наташа будит меня и радостно говорит: “М.Е., дорогая, ведь я совсем здорова, я все понимаю, какое счастье”. Я даже плакала от радости. Слава Богу, она пришла в себя. Оказывается, она ничего не помнит из того, что было: ни как она отнимала у ребенка и у меня хлеб и продукты, ни что мы говорили, ни кто её навещал. “Мне всё казалось, что это во сне, а не наяву, и всё казалось, что это я сплю”. Господи, какие необычайные бывают эти психические расстройства! От радости она не могла спать и всё время говорила, вспоминая свою болезнь. Говорила совершенно нормально, как прежняя Наташа…”».

«Да, были и такие (и это даже неизбежно в многомиллионном голодном городе), что переступали последнюю черту, за которой – животный эгоизм, жестокость, голодное безумие. Конечно, легче, удобнее всего об этом не вспоминать. Но тогда мы не поймем ценности и человеческой высоты тех людей – а их было большинство, - кто устоял, кто не перешел за последнюю черту. И не увидим, не поймем, в какой тяжкой борьбе с самим собой человек побеждает нестерпимый голод, холод, смерть, безнадежность. О.Ф. Берггольц сделала выписку из дневника М.М. Кракова, главного инженера завода №10 (Володарский район): “Около мельницы им. Ленина я наблюдал следующую сцену. Шедший передо мной мужчина вел за руку маленькую девочку. Внезапно эта девочка упала. Заплакала, сквозь рыдания было слышно: - Папочка, кушать хочу. Дай мне что-нибудь. Папочка! Мужчина растерянно смотрел на неё, бессвязно бормотал слова утешения. Попробовал взять её на руки. Но усилия были тщетны. Он сам ослабел. Я заглянул ему в лицо. Оно было опухшим, прозрачным. Рядом остановилась женщина. Она к груди прижимала маленький сверток. В таких свертках люди сейчас носят хлеб. Женщина тоже попробовала уговорить девочку. Когда из этого ничего не вышло, кто-то из прохожих бросил на ходу: “Дай ей хлеба – и всё пройдет”. Женщина задумалась. Это продолжалось, может быть, с минуту. Затем решительным движением развернула сверток, отломила от небольшого куска немного хлеба и дала девочке. Сразу же после этого она ушла. Я догнал её через несколько минут. Обернувшись, увидела слезы на её глазах. Это были не слезы жалости к ребенку – они были слезами жалости к себе. Может быть, у неё дома была оставлен голодный ребенок… Пожалуй, даже наверняка…”. По-разному перебарывали жесточайшие обстоятельства, сохраняли и даже укрепляли в себе лучшее, человеческое и Г.А. Князев, и Юра Рябинкин, и Лидия Охапкина…».

«В парках и садах невозможно было увидеть ни одного одуванчика. Из листьев одуванчика варили щи, из корней, мясистых, сочных, делали лепешки. За одуванчиками приходилось ездить все дальше – в Удельную, Озерки. По знакомству двенадцатилетнюю Марину Ткачеву пропустили за одуванчиками в зоопарк. Она не может забыть, что там она ранним летом 1942 года увидела живого бегемота. Как раз соседка, которая пригласила её (она работала в бегемотнике), и спасла бегемота. Это тоже одна из правдивых ленинградских легенд, о которой, к сожалению, Марина Александровна подробностей не знает. Помнит лишь свой страх и восторг, с каким миновала клетку, косясь на бегемота, помнит, как потом соседка вывела её на траву к одуванчикам. И помнит ещё, как проходила служительница и что-то сердитое пробурчала насчет этих одуванчиков, которые, мол, растаскивают посторонние. Она имела, наверное, в виду интересы зоосадовских зверей».