Цитаты из книги White Oleander

Вот что значит быть красивой, думала я. Вот что чувствовала мама! Глаза, сбивающие тебя с траектории полета.

Мне нравилось, когда она чему-нибудь меня учила. Мама слишком часто была недосягаема, и когда вдруг она сосредоточивала на мне взгляд, я чувствовала себя как цветок, который пробивается из-под снега под первыми лучами солнца.

Когда сводишь счеты с жизнью, медленные варианты не подходят. Кто-то может помешать и спасти.

Не только Ивон – все отделение звало маму. Мам, мама, мамочка! Даже те, у кого рядом стоял муж. Девять часов назад, когда мы только пришли, женщина с голосом едким, как щелочь, попеременно кричала на мужа и звала мать. Взрослая женщина рыдала, как ребенок. Мамочка!..

Когда в машине переполнится пепельница, я продам машину.

Кто мы, как не горстка сорняков? Кто определяет ценность четырёх ветеранов-вьетнамцев, которые каждый вечер тасуют засаленную колоду с недостающими дамой и пятеркой? Может, от них зависят судьбы мира! Может, они повелители судьбы или красоты! Сезанн написал бы их угольный портрет. Ван Гог нарисовал бы себя рядом с ними.

Я была плохой, делала дурные вещи, причиняла людям боль и, самое ужасное, не хотела останавливаться.

-Это важно? - я подняла глаза. -А для тебя вообще что нибудь важно?

• Выживание.

Почему ты всё время цепляешься за прошлое?.. Зачем тебе эта пачка заплесневелых газет в гараже какого-нибудь старика?

Можно жить без истории. Может быть, мне стоит бросить эту нитку рассыпавшихся бус, обувную коробку с осколками памяти. Сколько ни находи пропавших кусков, это только сказка, и ничего больше.

От этой бессмысленной пустоты меня охватил ужас. Как будто Бог одряхлел и ослеп. Наверно, он больше не хотел ни на что смотреть. Это было логично. Всё вокруг нас оставалось прежним, только таким же невыносимым. Я старалась не думать о том, как это чудовищно, как уродливо, я старалась найти хоть что-нибудь красивое.

От нее пахло потом и «Л'эр дю тан», но теперь этот запах стал душным и неприятным, словно её тоска испортила духи.

...так должно пахнуть время — чем-то насыщенным и питательным.

Сердце у меня стало как воздушный шар, очень туго накачанный. Это пугало меня — вот–вот могла начаться кессонная болезнь, как у слишком быстро всплывающего аквалангиста.

Я чувствовала, как взгляд Оливии скользит по шрамам на моём лице, на руках. Вот так, больше я не красавица. Теперь я такая, какая есть, — сплошная кровоточащая рана.

Разве я не достаточно узнала к пятнадцати годам, чтобы ждать от жизни чего-то кроме очередного «стокгольмского синдрома»?