Цитаты из книги White Oleander

A girl from Contemporary Literature came to interview me. She wanted to know all about me. We talked for hours; everything I told her was a lie. We are larger than biography, my darling. If anyone should know this it's you. After all, what is the biography of the spirit? You were an artist's daughter. You had beauty and wonder, you received genius with your toddler's applesauce, with your goodnight kiss. Then you had plastic Jesus and a middle-aged lover with seven fingers, you were held hostage in turquoise, you were the pampered daughter of a shadow. Now you are on Ripple Street, where you send me pictures of dead men and make bad poems out of my words...

Он так спокойно говорил, что какая-то женщина живет с его именем и его прошлым… Мне стало дурно, захотелось ухватиться за что-то прочное. Вот какая жизнь: люди сходятся на мгновение и разъединяются волной! Вдруг я тоже вырасту и меня отнесет куда-то далеко? Мама может так и не узнать, где я, и через несколько лет просто пожмет плечами: «Не видела ее года два или три». Мысль сразила меня, точно удар в живот. Я могу прожить годы и никогда больше ее не увидеть! Вот так запросто! Люди теряют друг друга, разжимаются в толчее руки.

Говорила мало, не хотела даже смотреть. Мне они уже нравились. Их доброта тихо засасывала, как будто в ванне спускали воду. Так легко уехать с ними. Я представляла светлый и удобный дом, типовой, но добротный, может быть, двухэтажный. Фотографии детей на столах, старые качели на заднем дворе. Залитая солнцем школа. Даже церковь — уютная, без фанатиков, озабоченных грехами и вечными муками. Держу пари, они со священником на «ты».

Да, я могла бы уехать с Энн и Биллом из Дауни. Вот только с ними я бы многое забыла. Бабочки разлетелись бы. Засушенные цветы и Бах по утрам, темные волосы на подушке, жемчуг. «Аида» и Леонард Коэн, миссис Кромак и пикники в гостиной, паштет и икра. В Дауни станет не важно, что я слышала про Кандинского, Ипр и знаю французские названия балетных па. Я могу забыть черную нить сквозь кожу, взрывающую кость пулю тридцать восьмого калибра, запах нового дома и мать в наручниках, странную нежность, с которой грузный полицейский держал руку у нее над головой, чтобы не ударилась, залезая в патрульную машину. У Энн и Билла Гринуэй из Дауни эти воспоминания потускнеют и растворятся. Амстердам и отель Эдуардо, чай в «Беверли-Уилшир» и дрожащая Клэр рядом с бродягой. Я больше никогда не увижу собственное отражение в лицах бездомных детей в подворотнях у бульвара Сансет.

Вспомнилось утро в Тухунге много лет назад. Квадратная церковь, лампы дневного света, обшарпанные складные стулья. Старр завороженно, как змея, слушает о вечных муках. Обреченные на них могут спастись в любую минуту, но не оставляют грех, несмотря на бесконечные страдания и даже ради спасения и совершенной божественной любви.

Тогда я не поняла. Если грешникам так плохо, почему они предпочитают страдания? А теперь знала. Кто я без своих ран? Мои шрамы — это мое лицо, мое прошлое — моя жизнь. Я понимала, куда ведут воспоминания, вся эта жажда красоты, невероятная жестокость и вечная утрата. Однако знала я и то, что никогда не пойду к Биллу с чем-то личным, не пожалуюсь ему на мальчика, которому слишком нравлюсь, или придирающегося учителя. Я уже видела мир с его красотой, страданием и неожиданностями больше, чем им когда-нибудь приснится в сладком сне или кошмаре.

С наступлением декабря Клэр приободрилась. Она обожала праздники и теперь обложилась журналами о том, как празднуют Рождество в Англии, Париже и у индейцев в Таосе, Нью-Мексико. Хотела сделать все то же самое. — Устроим идеальное Рождество!

Мы скрепили проволокой венок из эвкалипта и гранатов, которые окунули в горячий воск. Она купила коробки рождественских открыток на мягкой бумаге с кружевами и золотыми звездами. Включила радиостанцию классической музыки, где крутили «Лебединое озеро». Мы сделали гирлянды из крошечных перцев чили, утыкали мандарины гвоздикой и связали их бархатом коньячного цвета.

Я рыбачила в Маккензи. На поверхности воды играло солнце, между тенями от деревьев уходила в глубину рыба. Вверх по течению Рон размахнулся и забросил спиннинг, но мне было все равно, поймает он или нет. Клэр ходила вдоль берега и напевала под нос текучим сопрано «О Шенандоа, тебя я слышу». Она собирала цветы и засушивала их в домике между листами картона. Я чувствовала себя здесь как дома. Тишина, оттенки зелени под гулким небом в рамке длинных пальцев сосен и калифорнийских пихт. В таком небе без удивления заметишь драконов и ангелов. Как окно в портрете кардинала эпохи Возрождения. Музыка бегущей воды и смолистый запах хвои.

— Вы про секс? — Не обязательно. — Оливия взглянула на круглое зеркало над камином, секретер с потайными отделениями и ящичками для бумаг— Это как магия, Астрид. Нужно уметь создавать из воздуха красоту. — Она сделала вид, что протягивает руку, ловит светлячка, а затем разжимает ладонь и смотрит, как он улетает. — Людям нужна магия. Секс — ее театр, с двойными стенками и потайными ходами.

Ночная магия. «Ни в коем случае не позволяй мужчине остаться на ночь». Театром моей матери было ее собственное удовольствие. Оливия говорила о совершенно ином. Я приходила в восторг от новых познаний.

— Секрет в том, что сам фокусник на магию не покупается. Он может восхищаться мастерством коллеги, но никогда не попадает под действие чар.