Цитаты из книги White Oleander

Дорогая Астрид! Девушка из «Современной литературы» приезжала брать у меня интервью. Ей хотелось узнать обо мне все. Мы проговорили несколько часов, и это «все», что я ей рассказала, — сплошная ложь. Дорогая моя, мы шире собственной биографии. Кто, как не ты, должен это знать. В чем биография души? Ты родилась дочерью поэта, ты с детства обладала красотой, ты получила творческий дар вместе с молочной смесью и яблочным пюре, вместе с поцелуем на ночь. Потом у тебя появился пластиковый Иисус и немолодой любовник с семью пальцами на руках, ты побывала заложницей в бирюзовом доме, балованной дочкой депрессивной актрисы. Теперь ты живешь на Риппл-стрит, откуда шлешь мне фотографии с мертвецами и плохие стихи, составленные из моих слов. Ты хочешь знать, кто я такая? Кто я? Я та, кем себя объявляю сегодня, а завтра — совершенно другой человек. Ты слишком любишь свою ностальгию, думаешь, что память может защищать и утешать. Прошлое скучно. Важен лишь человек сам по себе, то, что он создал, то, чему научился. Воображение использует лишь необходимые детали, от остального же избавляется — а ты хочешь строить музеи. Не копи прошлое, Астрид. Ничего не надо беречь. Жги его. Художник — феникс, ему нужно сгореть, чтобы вновь воспрянуть. Твоя мать.

Если грешники так мучаются, почему они не хотят избавиться от боли? Теперь я знала, почему. Кто я без моей боли? Шрамы — мое лицо, страшное прошлое — моя жизнь. Не то чтобы я не знала, куда приведет меня эта память, эта жажда красоты, небывалой жестокости и постоянных потерь. Но я никогда не пошла бы к Биллу со своими детскими бедами и трудностями вроде мальчика, который мне понравился, или несправедливой оценки. Я уже знала о мире, о его красоте, горе и непредсказуемости гораздо больше, чем они хотели или боялись узнать.

И еще одно я тоже хорошо знала. Те, кто отказывается от себя, от того, где и с кем они были, подвергаются величайшей опасности. Они как лунатики, которые идут по канату, хватаются за воздух. И я отпустила моих несостоявшихся приемных родителей, позволила им встать и уйти, понимая, что отдаю что-то очень важное и уже никогда не смогу вернуть. Не Билла и Анн Грину-эй, но собственную иллюзию, надежду на то, что я могу быть спасена, начать все сначала.

Вечером, в долгих и нежных летних сумерках, люди выходили из квартир, гуляли с собаками, пили коктейли у бассейна, свесив ноги в воду. Появилась луна, припадая к земле в невозможной синеве горизонта. Мать стояла на коленях у столика и писала, ветерок перебирал китайские колокольчики на старом эвкалипте. Я лежала на ее постели. Мне хотелось навсегда заморозить этот момент — перезвон, тихий плеск воды, звяканье собачьих цепочек, смех, доносящийся от бассейна, шорох чернильной ручки матери, запах эвкалипта, тишину и покой. Хорошо бы закрыть это все в медальон и повесить на шею. Хорошо бы в эту совершенную минуту на нас напал тысячелетний сон, как на замок Спящей Красавицы.