Цитаты из книги The Ebony Tower

Похоже было, что новая картина зародилась из весьма смутного воспоминания о раннем детстве, о посещении какой-то ярмарки – он не помнил, где именно; ему было пять или шесть, и он с нетерпением ждал этого праздника; это было острейшее переживание, необычайное удовольствие; и теперь ему еще помнилось непреодолимое стремление ребенка – даже в воспоминании, казалось, все еще дышит тогдашнее вожделение – зайти в каждую палатку, подойти к каждому ларьку, все увидеть, все попробовать. И вдруг – гроза, которая, скорее всего, не была неожиданностью для взрослых, но ребенка почему-то удивила и потрясла до глубины души, принеся жесточайшее разочарование. Тема ярмарки, ее внешние атрибуты, постепенно исчезала из набросков, представленных во множестве вариантов и гораздо тщательнее разработанных, чем ожидал Дэвид, и в конце концов оказалась совершенно изгнанной из окончательного «имаго». Впечатление создавалось такое, будто медленно и постепенно, выстраивая одну композицию за другой и постоянно совершенствуясь, художник освобождается от неуклюжего буквализма – концептуального коррелята языка, каким он изъясняется в жизни, - уходит прочь от дословности.

Его охватило чувство психологического – абстрактного? – сладострастия; мощная волна первобытной мужской тяги к доступному женскому телу, к дозволенному разврату, ласкам двоих; желание побыть в роли шейха в гареме. Да еще так нарочито небрежно брошенная стариком фраза о том, что нужно этим девушкам… поневоле начинаешь представлять себе… утрачиваешь чувство ответственности… смещаются восприятия, перестаешь сознавать, кто ты есть, что следует в себе подавлять. Не прошло и двенадцати часов с тех пор, как он чуть ли не отмахнулся от них, посчитав ниже своего достоинства принимать их в расчет, а теперь та вероятность, что так смутно забрезжила где-то вдалеке во время ленча, вдруг неизмеримо выросла, приблизилась, обрела большую конкретность, стала более представимой. Словно работаешь над картиной – дни, недели, создавая ее, совершенствуя… Только эти дни и недели вдруг уместились всего в несколько часов.

- Выходит, художник не может быть интеллектуалом? Старик усмехнулся: - Притворщики. Ни одного хорошего живописца за всю жизнь не встретил, кто бы не притворялся. Нет таких. Пикассун* тоже. Ужасающий тип. Так и сверкает на тебя зубищами своими. Скорее акуле-людоеду поверил бы, чем ему. - Но он вполне доходчиво говорил о том, что он пишет, разве нет? Старик возмущенно фыркнул, выражая несогласие: - Пыль в глаза. Мой милый мальчик! Fumisterie. ** Всю дорогу. – И добавил: - Слишком быстро он работал. Всю жизнь – сплошное перепроизводство. Приходилось морочить людям голову. - А «Герника»? - Прекрасный памятник. Теперь любой подонок, который в то время плевать хотел на Испанию, может выражать свои благородные чувства.

* Пикассо ** Мистификация (фр).

В конце концов, главное, что будет вспоминаться о старике, это его необузданность, первозданность – в естественнонаучном смысле. Внешняя необузданность – речь, манера вести себя – все это лишь вводит в заблуждение… Как проявление экспрессивности у некоторых животных есть лишь результат их внутреннего стремления охранить покой, некое пространство, какую-то свою территорию, а не просто – без всякого повода – продемонстрировать мужество и силу. Гротескные личины, которые старик демонстрировал всему свету, были лишь защитным камуфляжем, позволявшим сохранить в неприкосновенности его истинную суть.

То, что с ним произошло, так точно определило, чего именно ему недоставало. Он оказался несостоятельным, потому что не признавал греха. Генри понимал, что грех – это вызова самой жизни; не безрассудство, но поступок, требующий мужества и игры воображения. Он грешил инстинктивно, потому, что ему было это необходимо. Дэвид же избегал греха, потому что трусил, боялся грешить. Как сказала Энн – грешить назло этому старому подонку – Господу Богу. Для него гораздо важнее оказались средства, а не цели; важнее было, что подумают о нем другие, а не он сам. … Все сходилось одно к одному: трус, он страшился вызова. Но именно это с ним и произошло: жизнь бросила ему вызов, далеко выходящий за пределы морали и секса. Он словно очутился в ловушке – теперь он и это понял. Ему удалось миновать тот, до абсурда очевидный подводный риф, каким представлялась беседа со старым художником в вечер приезда, но собственная слепота, самодовольство, хваленная воспитанность и желание нравиться всем и каждому довершили остальное. Непреодолимая скала – правда о самом себе – поджидала его далеко за пределами тихой голубой лагуны.

Но за всем этим крылось ясное понимание того, что он не сможет измениться: будет писать, как писал раньше, забудет этот день, отыщет способ интерпретировать все иначе, объяснить происшедшее тем, что на какое-то время просто потерял голову, потакая собственному безрассудству. Образуется корочка, потом она отпадет, на гладкой коже не останется и следа, вроде и не было никакой раны. Он был искалечен здравым смыслом, он не мог искренне поверить в то, что способен использовать случайную возможность; упущенный шанс впоследствии превратится в разумно принятое решение, в соблюдение приличий; опалившее его пламя станет лишь сном, грезой, минутной иллюзией; реальность ее существования обернется лишь еще одним неосуществимым замыслом, хранящимся среди старых набросков где-то в глубине шкафа в его мастерской.