Цитаты из книги White Oleander

Есть только одна добродетель - стойкость.

Жестокие запутанные преступления всегда хочется свалить на инопланетян, на полтергейста.

Страхи, желания, мысли и ситуации постоянно меняют нас, мы текучи, как вода.

Ты была моим домом, мама!

Мне нужна мать, нужно держаться за кого- то, чтобы не смыло.

И все-таки я никогда не хотела бы стать Клер. Лучше уж быть такой, как я, даже моей матерью, запертой в тюрьме на всю жизнь, задыхающейся от собственной злобы, чем стать Клер, боящейся грабителей и насильников, сокрушающейся из-за мелких зубов и дурных знаков. Лучше быть кем угодно, чем мучиться, что глаза якобы несимметрично посажены и приемная дочь убила рыбу молотком, гадать, любит тебя муж или нет, любил ли когда-нибудь вообще или думал, что ты - это другая женщина.

....человеческим странностям нет придела.

Легко судить других и оправдывать себя.

Когда-то очень давно мать сказала, что небесное счастье в представлении викингов — каждый день рубить друг друга в куски и каждую ночь срастаться заново. Вечная бойня, вот и всё. Там тебя ни за что не убьют мгновенно. Это все равно что каждый день скармливать собственную печень орлу и опять отращивать ее. Только потехи больше.

Проститутка. Шлюха. Что это значит, в конце концов? Просто слова. Мой вывод очень не понравился бы матери, но он был справедлив. Такие слова — ярлыки с готовыми суждениями. Жены ведь берут деньги у мужей, и никто ничего не говорит. А если гости Оливии дают ей деньги, чем это хуже?

Мне очень не нравился взгляд, которым она смотрела на его дом. Это холодное спокойствие едва ли говорило о здравом рассудке, — мать напоминала ястреба, терпеливо караулящего добычу на расколотом молнией дереве.

— Это дзен, — сказала она. — Ни одного срыва, ни мгновенного колебания. Окно в изящество.

Клер слишком нежная и хрупкая, моя жизнь раздавила бы ее, как давление на большой глубине мелководную рыбу.

Он отнял у меня безмятежность, но кое-что дал взамен - сознание собственной ценности, красоты в чьих-то глазах. Я чувствовала себя красивой, но при этом словно потерявшей цельность.

Красота была законом моей матери, её религией. Можешь делать всё что хочешь, если ты красива, если делаешь это красиво. Если нет, тебя просто не существует.

Это была уже не месть. Мать получила свое, она победила, но как будто не понимала этого. Ее несло за пределы всех мыслимых рассуждений и дальше, до следующей остановки, были целые световые годы пути через непроглядную тьму, ничего, кроме тьмы.

«Что такое каждый из нас, если не пучок сорной травы? Кто может измерить ценность человека? Какова, например, ценность четырёх вьетнамских ветеранов, играющих в покер по вечерам возле рынка на бульваре Глендейл? Может, весь мир зависит от них, может быть это мойры или музы. Сезанн нарисовал бы их углём. Ван Гог изобразил бы себя среди них».

Я налетела на этажерку, оттуда упало блюдо с картинкой из «Маленьких женщин» и разбилось. <...> Я выбросила большие осколки с Джо, Эмми и Бет, потом ещё один, с Марми. Она вся покрылась трещинами. Что ж, Марми, вот так это и бывает. Одна нелепая случайность, и всё летит под откос.

Я думала, что глине приятно прикосновение руки опытного гончара.

— Я всегда ждала тебя, мама! Это константа моей жизни. Вернешься ты — или забудешь, что оставила меня у магазина, потеряешь в автобусе?
Мать снова нерешительно протянула руку и на этот раз коснулась волос.
— Ты все еще ждешь?
— Нет. — Я сбросила ее руку. — Перестала, когда Клэр показала мне, что такое любовь.