Цитаты из книги Шоколад

В конце концов, в таком маленьком городке, как Ланские, неодобрение городского совета, как и молчаливое порицание церкви, — далеко не пустяки. Покупать, шиковать, объедаться под пристальным осуждающим взором... Тут мужества требуется побольше, бунтарский дух нужен помощнее, чем приписывает нашему народу Роше. Да и вообще, сколько она здесь живет? Заблудшая овца всегда возвращается в стадо, реге. Повинуясь инстинкту. Роше в их жизни минутное развлечение, не более того. В конечном итоге они неизменно возвращаются к привычному. Я не обманываюсь на их счет. Ими движут не искреннее раскаяние или духовность овцы не рассуждают, — а заложенные с пеленок здоровые инстинкты. Где бы ни блуждали они умами, ноги сами несут их домой. На меня накатывает безграничная любовь к ним, к моей пастве, к моим несмышленым детям. Я хочу пожимать им руки, касаться их теплой глупой плоти, упиваться их благоговением и доверием.

Все суставы мои нестерпимо ноют, но я рад: боль отвлекает. Физическое наслаждение - лазейка для дьявола, трещина, через которую он запускает свои щупальца. Я избегаю приятных запахов. Ем один раз в день, и то самую простую и без-вкусную пищу. Когда нет обязанностей по приходу, обустраиваю церковное кладбище: вскапываю клумбы и пропалываю сорняки у могил. За последние два года кладбище пришло в запустение неловко видеть буйные заросли в этом некогда ухоженном саду. Среди трав и чертополоха в изобилии растут лаванда, душица, золотарник и шалфей. Такое немыслимое разнообразие запахов выбивает меня из равновесия. Я предпочел бы упорядоченные ряды кустов и цветов, может, обнес бы кладбище живой изгородью. Нынешняя пышность возмутительна жестокая, беспринципная борьба за существование: одно растение душит другое в тщетной попытке добиться господства. Нам дана власть над природой, сказано в Библии. Но я не чувствую себя властелином. Меня мучает беспомощность, ибо, пока я копаю, подрезаю, облагораживаю, неистребимые армии зеленых сорняков просто-напросто занимают свободные позиции у ДО СПИНОЙ И вытягивая вверх длинные зеленые...

На первых порах тебя распирает чувство превосходства. Мы раса избранных, путешественники, Мы видели и испытали гораздо больше, чем они, кто довольствуется монотонным «сон - работа сон», возделыванием аккуратных садиков, одинаковыми загородными коттеджами и жалкими мечтами. Мы их за это даже чуть-чуть презираем. А потом приходит зависть. Поначалу мы посмеиваемся над собой. Что-то кольнуло вдруг и почти сразу исчезло при виде женщины в парке, склонившейся над малышом в коляске; лица обоих озарены, но не лучами солнца. Потом зависть дает о себе знать второй раз, третий двое влюбленных идут по набережной, держась за руки; вот молодые сотрудницы некой фирмы весело смеются за столиком, подкрепляясь в обед кофе с круассанами... и вскоре поселяется в душе ноющей болью. Нет, куда б ни завели тебя скитания, каждый уголок на земле по-прежнему самобытен. А сердце со временем начинает разъедать ржа. Смотришь утром на себя в гостиничное зеркало, а лицо твое будто по-мутнело, затерлось от множества таких вот случайных взглядов. К десяти часам простыни будут выстираны, ковер вычищен. Странствуя, мы регистрируемся в гостиницах под разными именами. Идем по жизни, не оставляя следов. Не отбрасывая тени, как призраки.

У нее тоже есть свой Черный Человек. Я вижу его в ее глазах. Авторитетным тоном и коварной логикой он держит тебя в оцепенении, послушании и страхе. И чтобы избавиться от страха, ты бежишь в надежде и отчаянии, бежишь, дабы в конце концов понять, что носишь этого человека в себе, он у тебя под сердцем, как зловредное дитя... Моя мать в итоге это поняла. Он мерещился ей за каждым углом, на дне каждой чашки. Улыбался с каждой афиши, выглядывал из каждой проезжающей машины. Приближался с каждым ударом сердца.