Цитаты из книги Infinite Jest

В чем АА из метрополии Бостона правы, хоть и банальны, — что и поцелуи, и зуботычины судьбы иллюстрируют изначальное личное бессилие отдельного человека перед действительно значимыми событиями его жизни: т. е. почти все важное, что с тобой происходит, происходит не благодаря твоим планам. Судьба не звонит заранее; судьба всегда высовывается такая из переулка в плаще и говорит «Пс-с», чего обычно даже не слышишь, потому что слишком торопишься на или с чего-нибудь важного, что пытался спланировать.

ТАН: Президент инициативно решил не скрывать этот дорогостоящий и, возможно, непопулярный факт трудного выбора решительного лидера, парни. Мы на всех парах ожидаем развитие крайне сложных сценариев передислокации, о которых будут предупреждены директора различных агентств. Директоры. Директоры или директора? Марти уже занят сценариями развития ситуации. Набросаешь нам суть, Марти?

МИНТРАНС: Мы предвидим целую кучу людей, которые очень-очень быстро перемещаются на юг. Мы предвидим машины, легкие грузовики, грузовики потяжелее, автобусы, «Виннебаги» – или «ВиннебагА»? – реквизированные фургоны и автобусы, и, возможно, реквизированные «Виннебаги», или «Виннебага». Мы предвидим транспортные средства с полным приводом, мотоциклы, джипы, лодки, мопеды, велосипеды, каноэ и пару самодельных плотов тут и там. Снегоходы, лыжники и роллеры на таких странных коньках, на которых только одна линия колесиков. Мы предвидим людей с рюкзаками, в шортах, ботинках, тирольских шляпах и с посохом. Мы предвидим просто людей, которые убегают как угорелые, – вполне возможно, Род. Мы предвидим самодельный гужевой транспорт, нагруженный нехитрым скарбом. Мы предвидим военные мотоциклы BMW с колясками и мужиков в гогглах и кожаных шлемах. Мы предвидим пару скейтбордов тут и там. Мы предвидим строго временное разрушение тонкого лоска цивилизации на душах, по сути, перепуганных и стронутых в панике животных. Мы предвидим мародерство, поножовщину, перестрелки, взлет цен, межэтническую рознь, промискуитет, роды на дорогах.

Смерть говорит, что женщина, которая сознательно или невольно тебя убивает, это всегда женщина, которую ты любишь, и в следующей жизни она всегда становится твоей матерью. Вот почему мамы так одержимы любовью к своим детям, почему они так стараются, несмотря на свои личные проблемы, сложности или зависимости, почему твое благополучие они ставят выше своего и почему в их одержимой материнской любви всегда имеется такой как бы легкий привкус эгоизма: они пытаются загладить вину за убийство, которое никто из вас не помнит, разве что, может, во снах.

Результат твоих устных экзаменов немного ближе к нулю, чем мы привыкли видеть у абитуриентов, особенно по сравнению с академсправкой из образовательного учреждения, где занимают руководящие должности твоя мать и ее брат. – он читает прямо с листа в эллипсе рук, – …судя по которой, за последний год результаты, да, немного снизились, но под «снизились» я подразумеваю то, что они стали выдающимися, тогда как последние три года были просто невероятными. В большинстве учебных заведений не ставят пятерок с несколькими плюсами.

And Schtitt, whose knowledge of formal math is probably about equivalent to that of a Taiwanese kindergartner, nevertheless seemed to know what Hopman and van der Meer and Bollettieri seemed not to know: that locating beauty and art and magic and improvement and keys to excellence and victory in the prolix flux of match play is not a fractal matter of reducing chaos to pattern. Seemed intuitively to sense that it was a matter not of reduction at all, but — perversely — of expansion, the aleatory flutter of uncontrolled, metastatic growth

and these post-dream mornings are even worse if he wakes unalone, if the previous night’s Subject is still there, wanting to twitter, or to cuddle and, like, spoon, asking what exactly is the story with the foggy inverted tumblers on the bathroom floor, commenting on his night-sweats, clattering around in the kitchen, making kippers or bacon or something even more hideous and unhoneyed he’s supposed to eat with postcoital male gusto, the ones who have this thing about they call it Feeding My Man, wanting a man who can barely keep down A.M. honey-toast to eat with male gusto, elbows out and shovelling, making little noises.

‘But it transcends the mechanics. I’m not a machine. I feel and believe. I have opinions. Some of them are interesting. I could, if you’d let me, talk and talk. Let’s talk about anything. I believe the influence of Kierkegaard on Camus is underestimated. I believe Dennis Gabor may very well have been the Antichrist. I believe Hobbes is just Rousseau in a dark mirror. I believe, with Hegel, that transcendence is absorption. I could interface you guys right under the table,’ I say. ‘I’m not just a creātus, manufactured, conditioned, bred for a function.’ I open my eyes. ‘Please don’t think I don’t care.’

“What if sometimes there is no choice about what to love? What if the temple comes to Mohammed? What if you just love? without deciding? You just do: you see her and in that instant are lost to sober account-keeping and cannot choose but to love?”

Marathe’s sniff held disdain. “Then in such a case your temple is self and sentiment. Then in such an instance you are a fanatic of desire, a slave to your individual subjective narrow self’s sentiments; a citizen of nothing. You become a citizen of nothing. You are by yourself and alone, kneeling to yourself.”

A silence ensued this.

Marathe shifted in his chair. “In a case such as this you become the slave who believes he is free. The most pathetic of bondage. Not tragic. No songs. You believe you would die twice for another but in truth would die only for your alone self, its sentiment.”