Цитаты из книги Die Wand

На обратном пути размышляла о своей прежней жизни и нашла ее неудовлетворительной во всех отношениях. Я не добилась почти ничего из того, чего хотела, и не хотела ничего из того, чего добилась.

О внешней свободе не может быть и речи, но никогда я не встречала никого, кто был бы внутренне свободен. И никогда не считала это постыдным. Не вижу, что бесчестного в том, чтобы, как любое живое существо, нести свое бремя и в конце концов, как всякое живое существо, умереть.

Утра я не боюсь, боюсь только долгих мрачных сумерек.

"Любить другое существо и заботиться о нем очень утомительно, гораздо тяжелее, чем убивать и разрушать. Пока вырастишь ребенка - двадцать лет пройдет, а убить его - десять секунд. Даже быку нужен год, чтобы стать большим и сильным, а убить его можно несколькими ударами топора."

«Время бежит так быстро». На самом ли деле время шло тогда быстро? Не припоминаю и поэтому ничего не могу сказать. Да это и не так. Мне просто казалось, что время бежит быстро. Пожалуй, время вообще стоит на месте, это я двигаюсь в нем, иногда медленно, а порой с бешеной скоростью.

Мне никогда не нравился День Поминовения. Перешептывания старух о болезнях и избавлении, а за ними — ужас перед покойником и очень мало любви. Как ни пытались наполнить праздник высоким смыслом, древний ужас живых перед мертвыми неистребим. Могилы покойных надо украшать, чтобы иметь право забыть о них. Еще ребенком меня всегда мучило, что к мертвым так скверно относятся. Всякий ведь может сообразить, что и ему вскорости заткнут мертвый рот бумажными цветами, свечками да испуганными молитвами.

Порой голова идет кругом и кажется, что лес пустил во мне корни и думает моим мозгом древние, вечные мысли. И лес не хочет, чтобы люди вернулись. ... Почти невозможно оставаться обособленным «я» в жужжащей тишине лугов под огромным небом, вести мелкую, слепую, эгоистическую жизнь, не желающую слиться с жизнью великого сообщества. Когда-то я безумно гордилась такой жизнью, но в горах вся она внезапно представилась смешной и жалкой, этаким надутым ничтожеством.

Собака без хозяина — несчастнейшее на свете существо, даже самый скверный человек вызывает у своей собаки восхищение.

Теперь я совершенно спокойна. Заглядываю вперёд, но недалеко. Вижу, что это ещё не конец. Жизнь продолжается.

Над кошками ни за что нельзя смеяться, для них это страшная обида.

Возможность спихнуть работу на чужие плечи - большое искушение для любого мужчины.

Меня бы, ясное дело, нашли, если бы там не было стены, да, следовало признать, что меня давно должны были бы найти. Можно спокойно сидеть дома и ждать. Но я все время ощущала потребность предпринять что-то против неизвестности. И была вынуждена не делать ничего, только ждать – такое положение вещей всегда было мне особенно ненавистно. Мне уже приходилось слишком часто и слишком подолгу ждать разных людей и событий, иногда бесплодно, иногда же настолько долго, что пропадал всякий смысл.

Границу между человеком и животным очень легко преодолеть. Мы все — одна большая семья, и когда мы одиноки и несчастливы, мы с удовольствием принимаем дружбу дальних родственников. Когда им больно, они страдают, как я, как мне, им нужны еда, тепло и немножко ласки.

Не следует пытаться искусственно длить жизнь старых горестей. Обстоятельства прежней жизни часто заставляли меня лгать; ныне же давно нет ни причин, ни оправданий для лжи. Ведь я больше не живу с людьми.

"Сражаться с воспоминаниями нет смысла. Они приходят и уходят, а чем сильнее им сопротивляешься, тем они делаются страшнее."

"Может, это слишком жестоко, но, право, не знаю, кому мне теперь врать. Могу позволить себе писать правду: все, в угоду кому я всю жизнь врала, умерли."

Можно годами жить в городе в постоянной суете, правда, нервишкам тогда — конец, но выдержать можно долго. Никто не может, однако, дольше месяца лазить по горам, сажать картошку, колоть дрова и косить, все время при этом нервничая.

Только мы осуждены гоняться за смыслом, которого не может быть. Не знаю, смогу ли когда-нибудь свыкнуться с этим открытием. Тяжело отказываться от древней, вошедшей в плоть и кровь мании величия.