Роза распятия

Да, такое признание может вызвать недоумение и даже презрительную гримасу - я люблю тебя, Генри Миллер. Люблю истово, где попало, присасываюсь к страницам на бегу, захожу в подворотни и там набрасываюсь так, как будто впервые в жизни столкнулась с печатным словом. Твой язык обводит острым контуром самые эрогенные зоны мозга и давит, давит, давит с разной степенью ритмичности так, что я наконец в изнеможении умоляю остановиться хоть на секундочку. И потом прошу продолжать. И снова. И снова. Я ненасытна. Как хорошо, что ты можешь так долго. Ты просто неиссякаем. Только что выплеснул в меня целый фонтан своих образов и мыслей, и вот снова готов доводить меня до литературного блаженства. О таком авторе мечтает каждая женщина. Чтобы прилипнуть к нему жадными глазами и он никогда, никогда не кончался. Первой сотней страниц ты сбросил с меня лет десять, вознес к какой-то невероятной легкости молодой, пылкой, едва совершеннолетней девушки, но в то же время дарил удовольствия столь искушенные, что я извивалась под твоими ласками бесстыдно, преданно и самозабвенно, как может только опытная, повидавшая многих, зрелая читательница. Беспутный, распутный, жадный, влюбленный, голодный, полный до краев. Давай сделаем это ещё.

"Быть разумным - благо, но быть безоглядно доверчивым, легковерным до идиотизма, принимающим все без ограничений, - одна из высших радостей жизни"

Уф. Как хорошо. Я не могу больше. Давай полежим. Расскажи мне о своей жизни. И о ней, конечно. О своих друзьях. Обо всем. Я так люблю слушать тебя. Когда ты рассказываешь, я отключаюсь похлеще, чем от спиртного. Погружаюсь в твои слова и растворяюсь. Божественно. Ого! Вот это вас помотало по городам и весям. Без работы, без денег, с пустым желудком и без единой напечатанной страницы! И как это ты умудрился остаться таким свежим и нерастраченным после всего этого? Впрочем,

«МЫ НЕ РЕШИЛИ ЕЩЕ ВОПРОС О СУЩЕСТВОВАНИИ БОГА, А ВЫ ХОТИТЕ ЕСТЬ!»

От этого все переворачивается в твоей голове, а моя - послушно идет за тобой как овца за любимым пастухом. Куда угодно. Хоть на забой. Даже с радостью - на забой. Как прекрасно быть съеденной любимым человеком. Всей, без остатка отдаться ему, быть впитанной каждой клеточкой тела и давать энергию невероятным процессам твоей жизни. Думая так, я невольно начинаю думать о Моне. Мне никогда не казалось невероятным, почему ей так хотелось отдаться тебе. Посвятить себя тебе, без жертвенности или позы. Просто потому, что иначе нельзя.

Иногда я думала, как ты умудрялся все это время жить с ней так, чтобы кошки-мышки выдумок о её поклонниках не заслоняли всё – всю твою внутреннюю жизнь? Как вы в это играли? Так долго? И почему она вдруг стала сходить с ума по этой Стасе? "Я разучился внушать любовь", - говоришь ты. Наверное, на какое-то время потерял себя? Неудивительно, что и Мона стала тогда ускользать от тебя. А тут еще эта безумная Стася! Впрочем, не было бы ее – было бы что-то иное, что-то должно было вывести тебя из этого пике в пропасть.

Ну ладно, хватит о Моне. Не о ней же, в самом деле, «Роза распятия». Скажи мне, Генри, ты кого-нибудь любишь? Ты всех видишь насквозь, описываешь поразительно талантливо и ... омерзительно. Любовь - это не слепота, но что это? Вечный вопрос. Стоит ли множить еще один ответ от противного - любовь это не _? Я одно знаю точно, ты, Генри Миллер,- концентрация любви к жизни. Густое варево этой любви пенится, кипит и булькает на огне ненависти к пошлости, обывательству, банальщине, ограниченности и скудоумию. Противно и горько читать некоторые странницы, но полезно – глядишь, поможет избавиться от этих недугов.

Никому не посоветую читать Генри Миллера. Вру, уже советовала. Да, буду его восхвалять, любви не принято стесняться. А кто откроет и начнет читать – или прозреет, или сам виноват.

«Какая музыка была, какая музыка звучала...» (Ю. Визбор)

Публика постепенно заполняет огромный гулкий красочный зал. На небесной высоте розоватого потолка тысячесвечёво сияют люстры, в стрельчатые готического вида окна мягко и вкрадчиво заглядывает темнеющая синева наступающего вечера. С межоконных проёмов на собирающийся люд торжественно и требовательно смотрят портреты композиторов; отдельные слушатели ответно робко поднимают свои головы и всматриваются в лики творцов — что сегодня вы мне подарите, какую магию звуков и состояний выплеснете на меня... Ряды партера разноцветно играют костюмами мужчин и платьями дам; вот и на балконах рассаживаются любители и ценители Музыки, а на подиуме сцены по-хозяйски расположился и начинает издавать свои какафонические джунглеобразные звуки настраивающийся оркестр... проходят последние минуты перед началом торжества...

Практически любая книга сродни песне или музыке. Есть книга — романс, есть повесть — оратория; вполне можно услышать в каком-нибудь рассказе отголоски близкой мне по духу бардовской песни, а некоторые современные издания вполне сравнимы с залихватскими дворовыми песенками, исполняемыми под расстроенную вдрызг гитару срывающимися мальчишескими голосами. Книги некоторых авторов (к примеру, Захара Прилепина), скорее всего начинены по самую завязку роком самых жёстких вариаций и звучаний, зато другие при чтении наплывают волнами слащавого блюза или искусительного soul. Какие-то книги будут звучать более полно, чем сольное исполнение каким-то одним инструментом — гитарой ли, баяном или аккордеоном — тут уже слышатся звуки квартета-квинтета инструментов в самых разных вариациях. Наверняка можно встретить-отыскать произведения, по своей энергетике близкие к хоровым композициям или звучащие как целый духовой оркестр, а может быть оркестр народных инструментов. И если идти по этой цепочке дальше, то на самом её конце мы увидим и услышим мощную симфоническую музыку в исполнении гигантов классического симфонического исполнения — хоть родного отечественного происхождения Большого симфонического оркестра имени Чайковского, хоть и того же Лондонского королевского симфонического оркестра. И полное соответствие этой музыке и этому сложнейшему и богатейшему музыкальному жанру мы найдём как раз здесь, в этой самой, непростой и коварной книге...

Итак, садитесь поудобнее, закрывайте глаза, маэстро Генри Миллер уже взял в свои искусные руки дирижёрскую палочку и постучал ею о дирижёрский пульт... Симфония в трёх частях ждёт вас...

Дальше...

Сексус Автор нас ничуть не обманул, назвав первый роман трилогии сексус — чего-чего, но сексуса тут хватает, а может быть даже и с избытком. Всякого-разного, чистого-грязного, умопомрачительного-восхитительного, классического-группового, продажного-покупного, страстного-тайного, стыдного-показного... Но если засунуть это спермоперенасыщенное содержание первой книги под CUT, то в твёрдом и однозначно положительном остатке останется много чего крутого и умного, интересного и провокативного, рассужденческого и заманушного. Затронутых автором тем в этой части трилогии можно вычленить множество (вот вам ещё один повод сравнить эту книгу с симфонией — каждая тема как отдельных инструмент и отдельная музыкальная линия). Ну вот, для примера, простое перечисление: личная и интимная жизнь героя (а автор ни мало не сомневаясь называет своего книжного протеже своим собственным именем, нисколько не маскируясь и не конспирируя); свобода творчества вообще и размышления о писательстве и литературном творчестве в частности (хорошенькие, скажу вам, частности — автор может дать фору в точности познаний и тонкости и глубине своих рассуждений на обе темы); размышления о сути взаимоотношений между мужчиной и женщиной и о том, кто и каким образом в этой паре доминирует — тема не то, что сложная, но попросту и вечная и бесконечная и попеременнопобедительная; много и места и времени занимают философские и эзотерические мысли автора или рассуждения героев книги: тут вам и о соотношениях между смыслом и бессмыслицей, между хаосом и порядком, тут и некие эволюции вокруг понятия «фотогеничность души», и рассуждения о роли художника (к коим Генри Миллер относит и весь писательский человеческий пласт; тут же взятая в чистом виде физиология любовных и сексуальных отношений между людьми — как в классическом варианте М-Д, так и шведские версии (слава богу, до гомосексуальных перверзий в книге дело не дошло, хотя намёки на лесбийские оттенки отношений между отдельными героинями книги всё-таки были). Не чужды автору и психоаналитические заходы и подходы, причём как достоинства этого метода, так и его критика; много чисто бытового содержания реалистических зарисовок и картинок, масса своих собственных воспоминаний — и всё это вперемешку с тонким и точным наблюдением за сутью жизни и её проявлениями в большом городе и вне его, а также точное и порой попросту буквальное воспроизведение наблюдаемого — настолько точное и мастерское, что в конце-концов перестаёт быть неприятным и отвратным — ведь наблюдатель не имеет права как-то относится к тому, что он наблюдает в данную минуту или в период времени, его обязанность как раз просто точно зафиксировать наблюдаемое, по возможности убрав из описания все собственные оценки и отношения.

Размах, амплитуда книги чрезвычайно широки — от грубого и простейшего физиологизма жизни во всех её организмических проявлениях и до высшей философии, теософии и прочих идеософий, высшей нравственности, этики и эстетики вместе взятых. При этом важно, что со страниц книги дышится доверием автора к своему читателю, это ощущение возникает прежде всего потому, что разговор с читателем ведётся от первого лица и без всякого хотя бы тюлевого покрова хоть малейшей тайны — сначала всё это кажется попросту бесстыдным, а потом происходит некий перелом, некая перемена уже в самом читающем (конечно я сейчас имею ввиду только самого себя и никоим образом не берусь транслировать свой опыт на других). Жизнь, наблюдаемая, вспоминаемая и рассказываемая автором, просто оказывается в неглиже и даже совсем без ничего — но ведь ходим же мы в общественные бани, где без всякого стеснения снимаем с себя все одёжки и предстаём друг перед дружкой голенькие и бесстыдные... А иногда возникает ощущение, что автор не просто наблюдает эту самую реальную жизнь, но попросту выступает в роли анатома — Генри Миллер умело препарирует наблюдаемое им, безусловно как-то относясь к изготовленному им препарату... Чтение книги порой напоминает организмический садомазоакт, или же садомазохистский оргазм...

Наша симфония звучит и звучит, в ней появляются всё новые инструменты и к концу первой части уже пора ставить знак крещендо... И вдруг мощные всё заполняющие звуки оркестра резко спадают и начинается часть вторая.

Плексус И возникает полное ощущение, что эту музыку книгу написали разные композиторы писатели, а если и один и тот же, то совершенно качественно изменившийся, перешедший в другое агрегатное состояние. Ни слова бранного или непечатного, ни слова о сексе. Зато почти вся вторая книга является (украду у Алексея Толстого) хождением по мукам, брожением по жизни, передвижениями по «большому яблоку» NY, переселениями из квартиры в квартиру, хождениями по друзьям и знакомым, переменами главным героем разных работ и полным их игнорированием, поисками денег и одновременно практически безрассудным и безрассудочным к ним отношением... Генри бродяжит по жизни и одновременно впитывает её в реалиях голода и холода; он созерцает жизнь, но вместе с тем наблюдает её, изучает, ставит эксперимент — чувствуя в себе задатки писателя и страсть к писательству, наш главный герой Генри Миллер как бы копит базу данных для своих будущих книг. И параллельно и вместе с этой темой мы наблюдаем повседневную семейную жизнь будущего писателя — его отношения с Моной (нужно отдать ему должное, ведь с самого начала рассказа Генри влюбляется в эту более чем странную девушку, и пронесёт это чувство к ней на протяжении всего многостраничного повествования, разрушив свой брак с первой женой и потеряв все контакты с дочерью), её самоотверженную службу своему избраннику — вплоть до полного запрещения ему работать на постоянном месте, дабы ему не отвлекаться от писательства, на тот момент более чем судорожного и точно что никому не нужного и никем не признанного и не принятого. Конечно, это служение порой имеет весьма своеобразные формы и не очень-то верится в чистоплотность Моны, в то, что все эти её многочисленные поклонники, месяцами и годами с завидной регулярностью снабжавшие её деньгами, ограничиваются во время свиданий только разговорами да редкими (с её слов) целомудренными объятиями и лёгкими поцелуями... Но, как говорится, не пойман — не вор, тем более, что сам автор, хотя и намекает на некие подозрения и предположения в этом смысле, но однако же ни разу в открытую не уличает свою благоверную в измене...

И всё же главная мысль, основная идея, заключённая во второй книге, кратко и словами самого автора и его героя выражается так:

«Я хочу писать. Хочу писать о жизни, такой, какая она есть».

«А самое главное, я люблю этот мир людей, каким бы отвратительным, жалким и ужасным он ни был»

Эта часть трилогии по сравнению с первой читается с напряжением несколько другого рода — основная сложность заключается в том, что вся книга не имеет никакого дробления, ни малейшего деления на главы или хотя бы просто на какие-то смысловые куски. Повествование льётся сплошным потоком, порой теряешь мысль или понимание, о чём сейчас идёт речь — о воспоминаниях автора, или о текущих событиях — и тогда возвращаешься назад и перечитываешь предыдущее, чтобы точнее ухватить место «шва», точку перехода... В целом вся эта часть трилогии выглядит как сплошной поток сознания, и порой кажется что в книге нет даже деления на абзацы — текст льётся и льётся и льётся... и сам понемногу впадаешь в состояние транса, погружаешься в состояние изменённого сознания...

Зато последние страниц пятьдесят просто порадовали и восхитили — Генри Миллер много, страстно и аргументированно говорит об особенностях русского менталитета, и, естественно, о русской литературе — фамилии русских литераторов мелькают одна за одной, но главенствующая позиция в этом панегирике русской литературе по мнению Генри Миллера принадлежит Достоевскому. Имя Фёдора Михайловича всплывает уже в книге первой, но здесь эта фамилия звучит и чаще и громче, и аргументы в пользу всемирно известного автора более отточены и весомы. И даже не единожды и с пиететом упоминаемый Кнут Гамсун (что-то знакомая фамилия, а? :-)) ) по сравнению с ФМД выглядит побледнее и поровнее, что ли... А страницы с рассуждениями о книге «Закат Европы» просто были проглочены на Ура! (непременно поищу и постараюсь прочитать)

В общем, вторая часть нашей симфонии довольно обильно насыщена синкопами и психоделикой, в особенности последние её аккорды — там, где наш ГГ встречается сначала с неким прорицателем и просветлённым по имени Клод и с не менее странной «посвящённой» девушкой Анастасией (Стасей). И повествование, а вместе с ним и наша симфония, плавно перетекают в часть третью.

Нексус То ли мозг был уже в достаточной степени оттренирован чтением предыдущих двух частей, то ли и в самом деле автор для каждой части книги избрал свою, отдельную манеру повествования — Нексус читалась с глубоким удовольствием и неподдельным интересом, но главное, что читалась легко и без напряжения. А может быть просто сказалось то, что первую главу (да-да, здесь снова появляются обозначенные главы и смысловые куски) автор посвящает встрече нашего ГГ с неким самодельным и самопальным философом и эзотериком, теософом и социософом адвокатом Стайнером, и вновь выводит нас на тему Фёдора Михайловича Достоевского, на его идею «богочеловека», на осознание того, что был мир ДО Достоевского, и есть мир ПОСЛЕ Достоевского — настолько велико значение этой фигуры для современной цивилизации и культуры.

Встреча эта имела ещё и другое смысловое значение — после неё автор как никогда близко, практически вплотную приблизился к занятию писательством, к сочинительству — видимо в Генри Миллере наконец произошли и продолжали происходить те количественно-качественные изменения, которые смогли переработать его сущность, смогли вырастить в нём Писателя, смогли из яйца-гусеницы-куколки сделать наконец взрослую особь. Правда для этого нашему герою пришлось и впрямь пережить сильнейшее потрясение, когда его Мона, его любимая Мона связывает свою повседневную жизнь с «посвящённой и просветлённой» первохиппи Стасей, и приближает её настолько, что та попросту становится третьим членом семьи и едва ли не вытесняет Генри из жизни Моны. А потом и просто уезжает, сбегает со Стасей в Европу, оставив нашего Генри едва ли не у разбитого любовного корыта и с минимумом информации о себе. Но ведь, с другой стороны, без сильных потрясений невозможны и сильные изменения, и думается мне, что кабы не было бы вот этого мощнейшего и длительного стресса сначала из-за предполагаемой им интимной связи Моны со Стасей, затем побега и наконец возвращения её назад, то и не случилась бы в Генри Миллере инициации Писателя как такового.

« – Ты хочешь рассказать всю правду — о нас? – Конечно. И не только о нас — обо всех»

Что ж, думаю, что это у Генри Миллера получилось, вся правда жизни о себе, о своём детстве и юности, о своей гиперсексуальной молодости, и о своей сумасшедшей любви, о своей мечте быть писателем и о своём Пути в этом направлении — всё это нам рассказано. Рассказано подробно и в деталях, без сокрытий и утаивания. Рассказано доверительно и вслух. Спасибо автору!

Финальные аккорды, маэстро машет палочкой, музыканты отнимают свою медную и хромированную армию от натруженных губ, скрипачи и виолончелисты устало отводят натруженные смычки от грифов, а барабанщик кладёт палочки на барабан... Занавес, господа! Спасибо за внимание!

Когда б вы знали, из какого сора. Растут стихи, не ведая стыда, Как желтый одуванчик у забора, Как лопухи и лебеда. (С) Анна Ахматова

Я искренне завидую тем людям, которые могут, презрительно поджимая губы, рассуждать об этом бездельнике Миллере, который возомнил себя гением и три книги рассказывает о том, как нахлебничал, трахался, попрошайничал, разглагольствовал - и ничего не делал. Счастливые! Им просто незнакома эта мука - когда ходишь, уже уставший и отягощенный, беременный своим творением (книгой, музыкой, ребенком, чем-то еще), а произвести его в мир, выплеснуть наружу - нет никаких сил. Ни физических, ни моральных. Легко тем, кто умеет легко творить. И они, как правило, просто не понимают, что может быть иначе. А ведь может! И были гении, которые слишком мало своих творений выпускали в мир, признавая их состоявшимися... И хорошо еще, если не сжигали при этом "черновики". А если бы сжигали, то, скажем, после экономического гения - Карла Маркса - мы не прочли бы ничего, кроме первого тома "Капитала"... В общем, Миллер при таком взгляде на проблему выглядит вообще героем. Он в конце концов смог написать. Более того, он написал обо всем честно. Почти без рисовки. И тем людям, кто, как и он, мучимы невозможностью начать творить - такая книга бесконечно нужна. Она дает веру в свои силы. Она помогает прекратить заниматься самоедством. Она побуждает к творчеству, чего уж там... Впрочем, для Генри Миллера - это весьма попутный результат. Где-то в конце "Плексуса" он признается:

Когда-то я думал, что мне нанесли рану, какую никогда никому не наносили. Так я чувствовал и потому поклялся написать эту книгу.

Поэтому он и начал писать книгу о своей Джун. О женщине, которая изменила его жизнь. О той, которая была ему бесконечно дорога... И её, до неузнаваемости задрапировавшуюся в тайны, ложь и секреты, он называет здесь обманчивыми именами - Мара, а потом - Мона. А вот себя не прячет. Пожалуй, не каждый мужчина захочет показаться другим людям таким вот - растерянным, неуверенным, зависимым, обманутым. Для Миллера, пожалуй, эта книга - особая форма психоанализа, или самоанализа. Поэтому он готов не скрываться, он предстает перед своим читателем реальным человеком, со всеми слабостями, пороками, сомнениями, а не приглаженным и отцензурированным литературным героем. В первой рецензии на это издание Анатолий уже написал, что трилогия удивляет различием в стилистике и тематической направленности между тремя частями, а потому сравнил книгу с симфонией, где каждая часть развивает основную тему в своем темпе, стиле и характере. Я с этим выводом согласна, и даже предложила сравнение каждой части с конкретной формой - скерцо, адажио и аллегро. А любовь, как и музыка, тоже может быть выражена по-разному... Интересно, что сам Миллер наталкивает читателя на подобный вывод уже названием каждой части. В "Сексусе" - главный упор делается на сексуальную составляющую любви героя и Моны. И здесь Миллер с размахом шокирует ханжей, благовоспитанных граждан и пуритан, перенасыщая свою историю сексуальными подробностями. Мне кажется, он делает это отчасти для того, чтобы прогнать, отпугнуть тех из читателей, перед кем боится исповедываться. И надо сказать, это ему с блеском удается! "Плексус" - это уже сплетение. Рассказ о том, как переплетаются жизни любящих, даже в том случае, когда ни один из них никогда не заглядывал в глубины сердца другого. И в нем возникают сны Генри, его споры с друзьями, его терзания и размышления о творчестве... В общем, тот самый процесс, который другому покажется бездельем, а на деле - самый важный период беременности, второй триместр! :) И сам Генри проговаривается об этом чуть раньше:

А самое лучшее в писательстве - вовсе не работа сама по себе, не укладка слова к слову, кирпичика к кирпичику. Лучшее - это приготовления, кропотливый черновой труд, совершающийся в тишине, в любом состоянии, спишь ты или бодрствуешь, Словом, самое лучшее - период вынашивания плода.

Самым близким переводом термину "Нексус" я считаю понятие связь. На мой взгляд, связь между людьми, которые любят друг друга, или когда-то действительно любили, не прекращается. И вот как раз о такой связи, возникшей между Генри и Джун после всех треволнений их жизни, он и рассказывает в последней части трилогии. О связи, которая настолько глубока, что автор не может позволить себе не то, что иронию, а вообще какую бы то ни было легкость повествования. Каждое слово, каждая фраза даются ему с болью. Да, он всерьез разбередил старую рану. Но только такого - его и можно всерьез полюбить. Именно такому ему и хочется помочь найти себя, убежать... И в "Нексусе" он, наконец, выплескивает всю свою страсть. Он раскрывается настолько, что читателю становятся абсолютно понятны как попытка заполнить свою жизнь эндорфинами, предпринятая в "Сексусе", так и бесприютность, бесплодность терзаний "Плексуса". Ему просто не место в красивом, геометрически очерченном Нью-Йорке. Как и любом другом городе Америки. Ему нужно найти себя. Понять, кто такой - настоящий Генри Миллер. И автор рвется из привычного мира в Европу. Возможно, придуманную... Возможно - идеализированную... Но это - так нам понятно!

Ирина. Уехать в Москву. Продать дом, покончить все здесь и – в Москву… Ольга. Да! Скорее в Москву. ... Ирина. Милая, дорогая, я уважаю, я ценю барона, он прекрасный человек, я выйду за него, согласна, только поедем в Москву! Умоляю тебя, поедем! Лучше Москвы нет ничего на свете! Поедем, Оля! Поедем! (С) "Три сестры" А.П. Чехов

Ведь это Миллер, тоскующий в Америке, говорит словами Ирины! И этот рефрен - не знаю, сознательно или случайно им использованный - так трогает моё русское сердце! Вообще, надо сказать, что размах его эрудиции и глубокого понимания многих глобальных вопросов во многих случаях просто поражают. И он там еще охает, что ничего не представляет собой в сорок лет? Да, поистине, тот, кто поднимается все выше по "Волшебной горе" видит всё большие горизонты... А еще - "многие знания - многие печали..." Удивительно, насколько тонко понимает он общемировое значение русской культуры. Настолько значительное для него самого, что он не раз говорит о своей "русской душе"... Горький, Достоевский, Толстой, Скрябин, Чехов - каждый из них занимает огромное место в картине мира по Миллеру. Разумеется, находятся они там не в одиночестве. С ними соседствуют Гамсун (а писать о нем, как о гении, в Европе после событий Второй Мировой - требует от автора немалого мужества), Ницше, Бальзак, Шпенглер, Эли Фор, Ван Гог, Гюго, Гессе, Лао Цзы, Манн, Пруст и многие-многие другие. А еще он говорит вещь, бесконечно важную сейчас, как и всегда, для многих: Терпеть не могу делать, как все, ходить в шеренге, говорить «да», когда все в душе кричит «нет». На это ведь, как известно, требуется не просто мужество, но и понимание, переосмысление происходящего... И вот когда в конце ты, стоя перед такой громадой рефлексии, задумываешься вместе с автором над ответом на непростой вопрос:

Передо мной стоял все тот же вечный вопрос, на который, по-видимому, невозможно ответить: что такого важного могу сказать я миру? Того, что не было бы уже сказано раньше, тысячу раз сказано, причем людьми значительно более одаренными, чем я? Неужели мое «эго» настоятельно требует, чтобы о нем знали? Что во мне такого необычного? А если ничего необычного нет, то, рассказав о себе, я всего лишь прибавлю ноль к громадному, поистине астрономическому числу.

Я готова ответить просто: Знаете, Генри... Даже у самого большого астрономического числа - всего сто сорок нулей. И я уверена, что ваш ноль там никак не будет лишним... :)