Цитаты из книги Тошнота

Секретари, служащие, торговцы, те, кто в кафе слушают других; к сорока годам их распирает опыт, который они не могут сбыть на сторону. По счастью, они наплодили детей, их-то они и заставляют потреблять этот опыт, ни сходя с места. Они хотели бы внушить нам, что их прошлое не пропало даром, что их воспоминания потихоньку сгустились, обратившись в Мудрость. Удобное прошлое! Карманное прошлое, книжица из золотой библиотеки, полная прописных истин.

Возможно ли вообще думать о каком-нибудь в прошедшем времени?

я никогда не мог найти слов, каких она ждала, какие подходили к ее платью, к погоде, к последним фразам, которыми мы обменялись накануне...

Как вы можете обездвижить человека и сказать о нем: он ЯВЛЯЕТ СОБОЙ то-то и то-то? Кому под силу исчерпать человека? Кому под силу познать все его душевные богатства?

Неужели мне привиделась эта чудовищная явь?

Итак, вот они опять, наши классические препирательства, которые в былые дни мне приходилось поддерживать, испытывая в душе простые, пошлые желания: сказать ей, что я ее люблю, стиснуть ее в объятьях. Сегодня у меня никаких желаний нет. Разве что помолчать, посмотреть на нее и в молчании ощутить все значение невероятного события – передо мной Анни.

Ну что ж, этот слюнтяй нарисовал свой исчерпывающий автопортрет, только он не умеет выразить свою мысль словами.

Меня удручает, - говорит он после недолгого раздумья, - не столько то, что я лишён известного рода удовольствия, сколько то, что целая область человеческой деятельности остаётся мне чуждой... Ведь я человек, а картины тоже писали люди...

Кто-то заботится обо мне, спрашивает, не озяб ли я, я говорю с другим человеком - со мной этого не бывало уже много лет.

Только бы мне не разыграть дурака, не настроить её против себя с самого начала. <...> После этого всё пойдёт по-другому, мне уже не будет страшно.

Я сижу, уронив руки, или пишу какие-то далеки слова, зеваю и жду, чтобы настал вечер.

я кончил - на ее лице облегчение.

Люси уставилась на меня, но, похоже, она меня не видит; она вообще себя не помнит от горя.

Сквозь туман проступила одна из ее улыбок, я увидел ее глаза, склоненную голову: когда я сидел, она с улыбкой становилась передо мной. Моя голова оказывалась на уровне ее талии, Анни вытягивала руки, хватала меня за плечи и встряхивала.

Когда я пьяный, меня не рвёт, но лучше бы уж рвало. Вчера я даже не мог оправдаться, что пьян. Я просто воодушевился, как дурак.

Запахи, звуки, оттенки каждого дня, даже мысли, не высказанные вслух,– мы всё удерживали при себе, и всё оставалось живым;

Мы продолжали наслаждать и мучиться всем этим в настоящем.

Три года, спрессованные воедино, составляли наше сегодня.

Кладбище цветов, где там и тут алеют розы, срезанные накануне и служившие украшение один лишь день, и где извечно восседает старуха, сводная сестра Лихоимства, беззубая, лысая Случайность, готовая продать содержимое оболочки, настолько она привыкла покупать самую оболочку: платье без женщины или женщину без платья.

Мне так нравилось вчерашнее небо - стиснутое, чёрное от дождя, которое прижималось к стёклам, словно смешное и трогательное лицо.

Я не опускаюсь — наоборот: сегодня утром я принял ванну, побрился. Но когда я припоминаю все эти мелкие усилия по уходу за собой, я не пойму, как я мог их прилагать — так они никчёмны.