Цитаты из книги Филиал

Я лично знал азербайджанского критика Шарипа Гудбаева. А вот Хаудуюдуевы мне что-то не попадались.

Барри Тарасевич продолжал:
— Не пишите, что Москва исступленно бряцает оружием. Что кремлевские геронтократы держат склеротический палец…
Я перебил его:
— На спусковом крючке войны?
— Откуда вы знаете?
— Я десять лет писал это в советских газетах.
— О кремлевских геронтократах?
— Нет, о ястребах из Пентагона.

Наедине с Тасей я проклинал ее друзей. Встречаясь с ними, был подчеркнуто любезен. Давно замечено: что-то принуждает мужчину быть особенно деликатным с воображаемыми любовниками его жены.

"Что все это значит? Кто я и откуда? Ради чего здесь нахожусь?"

В марте Панаев скончался от рака. В моем архиве есть семь писем от него. Вернее, семь открыток. Две из них содержат какие-то просьбы. В пяти других говорится одно и то же. А именно: «С похмелья я могу перечитывать лишь Бунина и Вас». Когда Панаев умер, в некрологе было сказано: «В нелегкие минуты жизни он перечитывал русскую классику. Главным образом — Бунина…»

Когда человека бросают одного и при этом называют самым любимым, делается тошно. И все-таки я спросил: – Могу я встретить тебя ночью и проводить домой? – Нет, – сказала Тася, – позвони мне завтра утром. Позвонишь? – Хорошо. – Скажи – клянусь, что позвоню. – Клянусь. Тася продолжала говорить. Однако я запомнил только слово – "нет ". Все попытки уравновесить его другими словами казались оскорбительной и главное – безнадежной затеей.

Я не ощущал последовательности в этом запутанном деле. Может быть, я сначала потерял эту девушку и лишь затем она ушла? Или все-таки наоборот?

— Знаешь, что главное в жизни? Главное то, что жизнь одна.

А что, если ощущение счастья неминуемо включает предчувствие беды?

Все мы знаем, что такое боль невысказанных слов.

"В результате безоблачно ясное неведение сменилось искусительным тревожным полузнанием."

Что-то меня раздражало в их поведении. Я вспомнил, как лет пятнадцать назад заболел мой отец. Меня отправили за кислородной подушкой. Я шел и плакал. Затем повстречал учителя тригонометрии Буткиса. – Не переживай, – сказал мне Буткис, – врачи частенько ошибаются. Все будет хорошо. С тех пор я его ненавидел. Врачи не ошибаются. Родители болеют и умирают.

Час в нью-йоркском сабвее. Ежедневная психологическая гимнастика. Школа выдержки, юмора, демократии и гуманизма. Что-то вроде Ноева ковчега…

Затем она долго рыдает у меня на плече. Ве-роятно, от собственной щедрости.

Я увидел мои грубые башмаки и легкие Та-сины сапожки. Они были как живые существа.

Я их почти стеснялся. Рядом на стуле плоско висели мой гимнастические брюки.

Хотя в Америке улыбка еще не показатель. Бог знает, что здесь проделывается с улыбкой на лице.

Утаить любовь еще труднее, чем симулировать ее.

Вечная ирония — любимое, а главное — единственное оружие беззащитных.

Прошлогодний календарь не годится сегодня.

Однако слово высказанное, произнесенное — может не только ранить. Оно может повлиять на твою судьбу. У меня бывало — скажешь человеку правду о нем и тотчас же возненавидишь его за это.