Луна звенит

Не попрощавшись со мной, она повела велосипед к лодке. Лодка тенью возвышалась в белом хаосе пара, и такой же призрачной тенью стала скоро милая эта, нерослая женщина с глазами дикой утицы. Тени шевелились, покачивались, велосипед звонко дребезжал, стукался с резиновой мягкостью о днище лодки, о борта. Но всё утихло, женщина уселась в лодке и замерла в ожидании. Клок густого тумана наплыл на лодку, и она скрылась из глаз, словно её и не было у берега. — Красивая, — сказал я парню с добром. Он покосился на меня, и лицо его сморщилось в улыбке, расплылось, покоробилось всё, глаза затекли, и он странно засмеялся. «Тхе-тхе-тхе», — отрывисто выговаривал он в странной своей смешливости. Я смутился и спросил: — Жена, что ль? Или так?.. «Тхеканье» его стало громче и отрывистей, парень закашлялся и незнакомым, грубым голосом сказал мне: — Малый ты не дурак, да и дурак немалый… Когда ж это было, чтоб в шалаши с женой… В дурдоме я не жил. — И опять засмеялся: «Тхе-тхе…» — В каком дурдоме? — спросил я. Так же недобро и мрачно он покосился на меня, будто я обидел его и сказал тихо и наставительно: — Где сумасшедшие. Не слыхал? А таких жён, как она, теперя много. Жена! Мне ещё пожить хотца! А тебе пондравилась? Тхе! Вот уеду, можешь попользоваться. В отпуску я здесь. Гуляю тут. А до Ртищева тебе… Он сначала опешил, когда я сказал ему брезгливо: — Иди-ка ты отсюда. А то я сейчас тебя побью. Я сказал ему это со всей той ненавистью, на которую был способен, и, говоря, знал, что при случае справлюсь с ним и действительно побью. Ему, видно, странно было услышать это презрительное «побью», он поднялся и спросил, прищурившись: — За чтой-то? Я промолчал. — Видал я таких фраеров, — сказал он блатным говорком, напрягаясь весь, и стоял на полусогнутых, подрубленных как будто ногах. Молчание бесило его, неподвижность моя и расслабленность наддавала ему злобы, он долго и гнусно ругался, стоя за моей спиной, и с руганью этой, с угрозами ушёл к лодке, спихнул её в воду, вскарабкался на нос и вместе с лодкой исчез в тумане.