Цитаты из книги Бесчестье

- По наступлении определенного возраста все романы серьезны. Как и сердечные приступы. -(Дэвид Лури).

- Мельница слухов вертится день и ночь, перемалывая репутации. Сообщество праведников, совещающихся по углам, перезваниаающихся, закрыв предварительно двери. Ликующий шопот. Злорадство. Сначала приговор, а там уж и суд, - думает он.

- Итак, что за создание этот Люцифер? (...) Ибо, хоть он и живет среди нас, он -- не один из нас. Он именно тот, кем себя именует: чудовище. И в конечном итоге Байрон внушает нам мысль, что любить его - в глубинном, человеческом смысле этого слова -- невозможно. Он обречен на одиночество. -(Дэвид Лури).

Безумия виною лишь Сердце было в нем, не голова.

Дж. Байрон - "Лара".

Его давно уже перестала удивлять степень невежества студентов. (...). По этому он ни ждет от них познаний о падших ангелах или о том, где мог бы прочесть об этих ангелах Байрон.

- Байрон-человек оказался сплавленным с собственными поэтическими созданиями -- Гарольдом, Манфредом, даже Дон Жуаном. -(Дэвид Лури).

И тем не менее Вордсворт, похоже, насщупывает путь к гармонии: не чистая идея, вытающая в облаках, не выжженный на сетчатке зрительный образ, ошеломляющий и разочаровывающий нас своей прозайчной ясностью, но сохраняемое сколько возможно эфемерным чувство-образ как средство возбуждения активизации идеи, которая лежит, глубоко схороненная, в почве нашей памяти. -(Дэвид Лури).

Когда органи чувств достигают предела своих возможностей, их способность к восприятию начинают угасать. И все же в самый миг исчезнавения эта способность вспыхивает в последний раз, точно пламя свечи, на миг позволяя нам узреть незримое. -(Дэвид Лури).

- Но не можем же мы день за днем жить в царстве чистых идей, отгородившись от чувственного опыта. Вопрос не в том, как нам сохранить чистоту вооброжения, защититься от натиска действительности. Вопрос должен ставиться так:

Можно ли найти для того и другого способ сосуществования? -(Дэвид Лури).

Если бы ему пришлось выбирать для себя тотем, он выбрал бы змею.

Прежде смерти не называй человека счастливым.

Софокл - "эдип".

Череп, а после темперамент -- два самых неподатливых атрибута человека. Вот и следуй своему темпераменту. Это не философия; "философия" -- слишком высокое слово. Это правила, вроде правил св. Бенедикта.

Он понимает, он может, полностью сосредоточившись, отказавшись от себя, проникнуть туда, стать теми людьми, вселиться в них, наполнить их своим призраком. Вопрос только в том, хватит ли ему воображения, чтобы стать женщиной.

Как, думает он, может человек в таком состоянии найти слова, найти музыку, которая воскресит мертвых?

Но делами такого рода — защитой животных, социальной реабилитацией, Байроном, в конце-то концов, — могут заниматься и другие. Он оберегает честь трупов, потому что другого дурака для этого занятия не нашлось. Вот кем он в итоге становится: дурачком, чокнутым, погрязшим в своих заблуждениях.

Почему от существа, на которое пала тень смерти, нужно отшатываться, как от некоей мерзости?

— Притащил сюда двух обреченных на заклание животных для знакомства с людьми, которые их съедят! — А что бы ты предпочел? Чтобы их резали на бойне, избавляя тебя от необходимости думать об этом? — Да. — Проснись, Дэвид. Такова наша страна. Такова Африка.

Могут ли люди, не верящие в существование душ, все-таки обладать ими, и могут ли души их вести свою, независимую жизнь?

День еще не умер, еще живет. „Война“, „отвратительная“ — каждое слово, которым ты пытаешься подвести черту под этим днем, исчезает в его черном зеве.