Не самая известная книга родом из СССР 1920х-1930х годов. Ранее слышал положительный отзыв об этой книге от левых говорящих голов с замедленного ютуба с одновременной критикой романа "Как закалялась сталь". По сюжету главный герой Глеб Иванович Чумалов возвращается с Гражданской войны в родные места, где до этих событий он работал слесарем на заводе. Дома его должны ждать жена Дарья, дочь Нюра, но всё изменилось: жена работает в парткомитете, дочь живёт в детдоме и встрече они не особо рады. Поменялся, Глеб, поменялись люди. И завод стоит без дела, используясь для производства зажигалок и в качестве скотного двора. Чем-то напоминает и наше время, где из заводов делают ТЦшки или строят на их месте жилые комплексы, но у нас более гламурная версия. Глеб Чумалов не таков: революция и потрясения прошли не просто так — и он ставит задачу восстановить завод в прямом назначении.
И в принципе в этой части история вполне напоминает истории про успех, которые любят форсить разные всякие олигархи и олигархессы, типа Билла Гейтса, Бакальчук-Ким и прочих с одним большим НО, здесь важна не столько идея, а больше бытие и люди. Главный герой составляет "бизнес-план" что и где взять из ресурсов, как задействовать людей, подтягивает и старого реакционера Клейста. У главного героя нет богатого папика, спонсора чтобы снять гараж или закупить барахло в квартирку, а есть убитый в гражданскую войну завод, не до конца мотивированные люди, вредные чиновники. Нужно серьёзно работать, а не заниматься визуализацией образа перед сном и постоянными тренингами. При этом до производственного романа, как мне кажется книга недотягивает. Общие очертания планов есть но нет глубокого погружения. Попутно автор посвящает в развитие здорового феминизма, личной жизни героев, в том числе и второстепенных. Все это представлено в небольшом объёме, что я дочитал и задался вопросом "А что так быстро?". Малый объём создал вопросы по отдельным героям с их быстрым перевоспитанием, хотелось большего отрицания-торга-гнева-принятия от Клейста.
Язык книги достаточно лёгкий. Изложение везде ведётся от третьего лица и в соответствующих главах, если повествование в какой-то главе строится вокруг героя, чувствуется миросозерцание персонажа. Вокруг Глеба Чумалова описываются трубы, детали труб; вокруг инженера Клейста учитываются углы, наклонения, радиусы; вокруг Дарьи созерцание строится на траве, солнце, лепестках и так далее. Повествование не было монотонным. Грубости в том числе матные и околоматные были, но в общем объёме ничтожные. Ленина на каждой странице не было, но и там, где присутствовал смотрелся на своём месте. Всё-таки на тот момент один из ключевых деятелей.
По итогу считаю сию книгу неплохой историей с важным посылом, как для социализма, так и для капитализма, а то и феодализма: "Работать, работать, работать!"
На фабрике, в шуме стозвонном
Машин, и колес, и ремней,
Заполни, с лицом непреклонным,
Свой день, в череду миллионном
Рабочих, преемственных дней!
В. Брюсов, "Работа", 1917
Наша страна, обычно находящаяся несколько в стороне от центра мировых событий, время от времени взрывается и удивляет весь мир. При этом культура наша странно зависит и страдает от этих взрывов – каждый из них посылает волны влияния в окружающие пространства, что твои круги на воде, но в самом эпицентре то, что эти самые круги посылало, обычно забывается, затирается, проваливается куда-то в культурный слой. Иногда забывается так сильно, что какие-то вещи создаются будто бы заново, без оглядки на то, что уже существовало. Культура бесконечно обновляемого палимпсеста.
Вот и «Цемент» куда-то провалился, а может это я такой необразованный (но вряд ли кто-то будет всерьез утверждать, что это произведение прочно вошло в канон отечественной литературы). Узнал я о нем из книги зарубежного исследователя о культурной политике 20-30-х - для него, исследователя, это произведение было важным и знаковым, но не как произведение художественное, а как артефакт, книга, задним числом объявленная предтечей соцреализма.
Да, это артефакт, да, это что-то неживое, окаменелое. Но неужели вас не трогают римские мозаики? Мамонтята из вечной мерзлоты? Что-то целое, незатертое, не туристическая достопримечательность, отшлифованная миллионами рук и глаз до состояния невероятности? Если да, то это книга для вас.
Автор несколько раз брал в руки топор и рубил язык, как минимум в 1938 и 1940, упрощая и подгоняя под современный ему политический момент. Думаю, что рубил он не только язык, но и акценты менял, было бы интересно найти текст в издании 20-х, а не из переиздания 70-х. Но и стесанном виде язык выбивается из-под натянутой маски, рвет покровы, оглушает советскими ревущими двадцатыми, без джаза, но с ритмом, ритмом нового мира.
Книга удивила меня с самого начала. Фабула проста, понятна и чудовищное количество раз опробована – герой возвращается и все налаживает, все, что расселось, развалилось в его отсутствие. Что твой Одиссей, ей-богу, даже за целомудрие жены Глеб тоже опасается, да все женихов ищет. Поэтому, ясное дело, не фабулой тут можно восхищаться, и даже не языком, мало ли сочных, колоритных книг? Но есть тут верно схваченное настроение, жизнь людей в необычных обстоятельствах, которой, вопреки синтаксису и политзадаче, веришь.
Вот Глеб идет к заводу после трех лет в Красной Армии, в буденовке и в ожидании. Вот он идет к заводу, а само описание местности – море и горы, юг и цемент – не может не вызвать у меня узнавания. Это же Новороссийск, он, это тот пыльный завод, который я столько раз видел ребенком из автобуса, в толчее и дикой жаре на маршруте Новороссийск – Геленджик, еще не отойдя от двух суток в поезде. Как странно тесен мир.
Вот он идет его оживлять, заставлять людей работать, хозяйничать, гонять. А пока вокруг козы да куры, да равнодушие. Завод мертв, машины стоят, цеха разграблены, люди кричат, заседают, рядятся, склочничают.
Жена – в женотделе, ребенок – в детсаду, все другое, все изменилось, схлопнулось, уменьшилось. А он пришел, подумал, раскачался да и запустил. Нет, конечно, он в процессе простил смертельного врага, сцепился с толпой карьеристов и равнодушных, не понял жену, не справился с собой. Но могло ли это его остановить?
В книге много крови, смерти, хотя война вроде бы закончилась. Уплотнения, реквизиции (сама сцена резко напомнила раскулачивание из «Поднятой целины»), мятежи, недобитки. Повешения, болезни, самоубийства. Несправедливая партийная чистка (автора, насколько можно судить, также из партии вычистили в начале 20-х), примат общественного над частным даже если речь идет о собственном ребенке, неврозы от введения НЭПа. И открытая, лютая взаимная ненависть партийного функционера и одухотворенного Глеба. И обо всем об этом автор говорит открыто, слово «лакировка» еще не вошло в наш быт, противоречия не скрываются, подчеркиваются и выставляются – это было явно утеряно в последователях, если уж считать Гладкова предтечей.
И чудо общего труда (вы не поверите, тут тоже дрова, только не из Боярки в Киев, как у Корчагина, а с гор в бухту, посредством бремсберга), общей радости от пуска завода. Радости со слезами для главного героя, ведь, кроме этого, у него ничего и не осталось – друзей он себе не заработал подвижничеством.
Мир наших двадцатых, от пустоты к ресторанам с оркестром за пару месяцев, от экосо и РЕКАПЕ до концессий и турецких фелюг, от голода к возвращенцам (в романе пускают к нам пароход казаков и солдат). Одно слово "шрапнель" для перловки чего стоит. Горячий, полыхающий роман, магма да и только.
«Запыхтел завод, загудел гудок, как бывало, по-прежнему он» (народная песня «Кирпичики», 1924 г.)
Был в моей долгой читательской жизни период, когда я целеустремлённо и заподряд читал литературу раннего советского периода. Фурманов и Фадеев, Довженко и Всеволод Иванов, Серафимович и Островский — их книги и покупались в домашнюю библиотеку, и, конечно же, читались. Казалось бы, что и роман Гладкова тоже должен был попасть сюда же, в этот список и в эту коллекцию (ныне уже утраченную — в своё время передал книги в библиотеку и где они теперь — вопрос открытый). Однако так получилось, что до сего времени ни эта книга, ни сам писатель Гладков были мне незнакомы. Неисповедимы пути Господни…
Конечно, эта книга полностью принадлежит своему времени (так же, как, например, киноповести Довженко). И конечно же с одной стороны она является отпечатком, срезом того времени. Но, с другой стороны, она выполняет функцию плаката, лозунга, призыва. И именно с таких позиций следует читать её, и оценивать тоже. Не с сомнительных «высот» нашего стремительного века, а именно из первой четверти века предыдущего, XX. Тоже, кстати сказать, не менее стремительного. И наш роман это ощущение стремительности текущего времени и происходящих, творимых самими людьми перемен, добавляет. Вот уж действительно, цоевское «Перемен требуют наши сердца» полностью подходит для первых лет после установления Советской власти.
Книга наша на самом деле вполне бесхитростна и проста. В родной приморский город возвращается с фронтов Гражданской войны солдат. Повоевавший за свои убеждения, вступивший в партию большевиков и теперь вернувшийся домой с тем, чтобы строить новое общество и новую жизнь. А дома разруха и запустение. Жена Гле6а стала яростной и кипучей общественницей, дочка сдана в детский дом, а любимый завод разрушен и давно не работает. И конечно же запустение и разруха (та самая разруха, которая, по мнению проф. Преображенского, в головах) у умах и в жизнях рабочих завода и всех прочих жителей заводских окраин. Да и самого города тоже. Всё растаскивается и воруется, всё продаётся и меняется на продукты питания. Голодно и холодно, и никакой перспективы, никакого просветления впереди.
И Глеб яростно берётся за дело. Ибо считает, что только восстановление завода, только его пуск в работу может переломить ситуацию и в городе, и в головах, и в настроениях. Но для этого нужно, прежде всего, переломить сопротивление всякого рода бюрократов и аппаратчиков, конечно же, сразу захвативших «тёплые» местечки и всячески стремящихся сохранить своё привилегированное положение.
И тут в описаниях образов разного рода официальных и прочих людей Гладков никого не жалеет. Бюрократ у него так и выглядит бюрократом, аппаратчик тоже выписан ровно теми же красками, и никого автор не жалеет. При этом вовсе не стараясь кого-то приголубить, а кого-то очернить, но, напротив, стараясь показать и этих людей во всей неоднозначности их натур.
И конечно прав Гладков, называя свой роман поэмой, потому что он и правда наполнен буквально музыкой созидания, сотворения нового мира, пробуждения людей (ведь события романа укладываются в 1921 год и заканчиваются празднованием четвёртой годовщины Октября). Пафосно звучит, но в те годы явно существовал этот самый пафос построения счастливого Будущего. По крайней мере у части людей, у тех, кто фанатично и исступлённо верил в правоту идей построения социализма и коммунизма уже в ближайшее время.
Но конечно многое в романе остаётся под вопросом. Например, вот это поведение жены Глеба, которая под влиянием идей свободы и независимости женщин фактически разрушает семью и пусть не напрямую, но всё-таки становится косвенно виновной в смерти их с Глебом дочери. И поведение многих совдеятелей тоже оставляет сомнение в их, мягко говоря, профпригодности — некоторые из них явные приспособленцы.
А вообще мне в романе очень понравились описания природы и прочих ландшафтов. Тут по части литературного мастерства к Гладкову вопросов вообще нет. Картинки ярки и сочные, насыщенные и в тон общему настрою книги.
В общем и целом могу сказать, что сама книга мне понравилась. Многие герои — нет, но ведь это только персонажи и их поступки. И для того и нужна была эта книга, чтобы показать им, читателям первой четверти века XX всю остроту и всю правду жизни того времени. Их времени.
P.S. Кстати сказать, та самая народная песня «Кирпичики» (строка из которой легла в основу заголовка отзыва) родилась в 1924 году. И рассказывает она ровно о том же, о чём мы прочитали в нашем романе. Который опубликован в 1925, а рассказывает о событиях 1921 года. Видимо распространённая тенденция того времени была…
Ознакомиться с этой далеко не развлекательной книгой стоит ради одного только языка - богатого, сочного, образного. Редкие, но меткие вкрапления описаний элементов окружающей природы созвучны всему происходящему, а не вставлены за ради красивости, но и не сами по себе, а отражают настроения героя и его миросозерцание: саму по себе природу по этим описаниям представить все-таки трудно, настолько они метафоричны. Иногда ловил себя на мысли, что это просто белый стих или стихи в прозе - настолько легко чувствовался внутренний ритм, четкая и мощная поэтика. Федор Гладков как будто экспериментирует, составляя из разных слов и определений уникальные катахрезы, нестыкующиеся сочетания, создавая новые значения и новые знамения. Сразу вспоминаются неизвестно чьи слова: дабстеп-это подсознательная тоска молодого поколения по шуму работающего завода. Вот здесь тоже читаешь и чувствуешь этот дабстеп и эту тоску. Уже не футуризм, но еще не соцреализм - что среднее, сродни платоновскому Котловану .
Впечатляет обилие и разнообразие бытового разговорного языка первой половины двадцатых, активное использование суффиксов и приставок для создания новых слов, не всегда понятных, и использования старых в неведомом диком смысле. Даже убогий пролетарский канцелярит, за употребление которого просто хочется в рожу плюнуть и кирпичом добавить, здесь выглядит вполне уместным: наверняка именно так и говорили, такие фразы пользовали, такая трескотня стояла в разговорах - благо Гладков не из вторых рук все рассказанное берет, а сам в подобном участвовал, да и книга написана буквально по горячим следам, еще Ильич не помер. Диалоги отдают театральщиной, вроде как каждый поперек батьки пытается толкануть речь и задвинуть философию, но поскольку текст скорее поэтический, нежели приземленная проза, то все это представляется вполне уместным.
Впрочем, долго читать книгу не так-то легко - возникает ощущение, что ты обдолбанный, причем трава не самая лучшая, иначе с чего бы эйфория временами сменяется приступами дурноты, жажды и жора. Персонажи слишком часто смеются без причины и непонятно - это признак тотальной шизофрении, дурачины или просто клятые большевики чем-то окуривали народ? Особенно показателен момент, когда все действующие лица "не могут сдержать радостной улыбки" при получении винтовки с патронами.
В книге наличествуют множество явлений, специфических для зари НЭПа - стремительное закостенение советского аппарата, конкурирующие компетенции, и особенно конфликт индивидуального и коллективного (идейного), голод в городах и Поволжье, продразверстки любой ценой, восприятие новой экономической политики как предательства дела революции, партийные чистки и многое другое, зачастую даваемое фоном и вскользь.
О чем книга? О врагах. Враги в собесе, враги в наркомпросе и промбюро, враги в совнархозе, райлесе и совнаркоме, все, кто не с нами - враги, и те, что с нами - тоже враги, только хорошо замаскировавшиеся; враги в продкоме, эркаи и главцементе, и только в Москве - Ленин в ушанке. Обыватели ходят, играя бровями при встрече, явно замыслили социал-предательство, бюрократы окопались, днем и ночью проталкивают кооперацию, концессии и спекуляции, чека спит, функционеры вставляют палки в колеса. Эта книга - о ненависти. Ненависть движет главным героем Глебом Чумаловым. Три года он сражался на фронтах и привык ненавидеть своих врагов, но вернулся и ненависть никуда не делась, просто приобрела другие формы: сто оттенков серого. Непонимание и злость к жене, которая не дает и строит из себя новую женщину, тревога по отношению к нэпманам и сверкающим витринам - разве за это боролись? отвращение и гнев к переродившимся коммунистам с портфелями в конторах, недоверие к спецам. Но Глеб правильно использует эту ненависть - в качестве топлива для работы, для строительства. Потому как хорошее надо строить из плохого, больше ничего просто нет. Так что книга о созидании.
В Цементе немало емко выписанных персонажей. Сам герой, солдат, вернувшийся на завод и сражающийся гидрой советской бюрократии; его жена, ставшая женотделовкой и кипучим организатором; местный функционер, предисполкома, монолитный, квадратный карьерист и насильник с оловянными глазами; руководитель какого-то планбюро, забаррикадировавшийся за революционной терминологией, с мертвой маской вместо лица; чекист, которого все боятся и который ни черта не делает - он колеблется вместе с линией партии и НЭП ему не страшен; дерганый популист и агитатор, мутящий рабочих не понятно на что; руководительница женотдела, поймавшая нервный срыв на фоне пришествия витрин, спекулянтов и нэпманов; бывший инженер завода, старый седой технарь, словно сотканный из паутины и тлена. В принципе, не трудно сделать пьесу из всего этого красного бедлама - было бы посильней, чем Фауст Гете.
Впечатлила линия с женой героя, которая от забитой бабы с борщом и дитятей становится настоящей коммунисткой, борцом за права женщин. Очень здорово выписан конфликт с вернувшимся с войны мужем, его (мужа) постепенная трансформация (не важно, реальная или нет) в спутника и более-менее равноправного партнера. Если б Гладков взял бы этот конфликт как сюжетообразующий, могло бы получиться не только очень круто, но еще и на века, потому как в нынешней конфигурации книга как комар в янтаре - красиво, но мертво.
Есть другой конфликт - между двумя братьями, один из которых белый полковник (здесь все белые офицеры полковники, что добавляет немало лулзов), устраивающий восстания против красных, а другой - перековавшийся интеллигент, но выражен он довольно убого, отдает штамповкой, да и проходит где-то на периферии. Стоит отметить амбивалентное отношение Гладкова к офицерам - они, конечно, ужасные негодяи, кровь капает у них с клыков и штыков, но при этом они принципиальны, способны на благородные поступки и в плен попадают с чувством собственного достоинства, видно сам с такими сталкивался.
Несмотря на мою высокую оценку и немалое удовольствие, полученное при чтении, советовать я ее никому не буду - книга весьма своеобразная, на любителя покопаться в исторических свистелках и для фаната всей этой безумной и безумно интересной эпохи. Ближе к концу она становится чрезмерно утомительной, концентрация двадцатых годов здесь такая ядреная, что аж слезы из глаз и унутре все волнуется. Так что с дозировкой осторожней - запивайте молоком.
Всё, что я узнала о «Цементе» Гладкова, я узнала против своей воли…
А, стоп, это уже где-то было. Загляните сюда, чтобы узнать предысторию.
Во время чтения Крученых я, нервно хихикая и праведно негодуя жаловалась коллеге-филологу, а потом, ведомая любопытством, пошла смотреть фонд нашей городской библиотеки.
Содержит спойлеры
Интересный факт: судя по количеству экземпляров, их запылённости и хрусту корешков, книгами ни разу не воспользовались. Что ж, теперь, после прочтения, я могу с уверенностью заявить: и правильно! Но пойдём по порядку.
Социалистический реализм, как художественное направление, тесно связан с политикой партии. После революции 1917 года, «Ленин-Партия-Комсомол» стало лозунгом на приличный срок. Поэтому в романе «Цемент» вы встретите не только упоминание главного строителя коммунизма, но и ссылки на его труды, например «Детская болезнь «левизны» в коммунизме». Так что мы тоже не обойдем стороной один Ленинский документ о цензуре.
И это очень показательно, т.к. вплоть до развала СССР, цензура преследовала русских писателей. Интересующийся человек вспомнит эту невероятную, погибшую плеяду: А.Блок, В.Маяковский, Н.Гумилёв, О.Мандельштам, Е.Замятин, М.Булгаков, да можно бесконечно перечислять… И если вкопаться поглубже, то вы непременно согласитесь с М.Чудаковой: «Крупного писателя запугать невозможно, его можно только убить, а средний писатель, он приспосабливается». Поэтому вся официальная литература нового времени либо максимально шифрует и приглаживает действительность, либо просто перестаёт официально создаваться, переходит в подполье. Так было в своё время с комедией «Горе от ума» Грибоедова, ходящей по рукам «в списках», так появился самиздат в советское время, и это же ждёт нас в ближайшем будущем.
Считается, что главный писатель советского периода – Максим Горький (тут сделаем оговорку, что Пешков был в постоянных конфликтах с властью, а его настоящие дневники были безвозвратно утрачены), и как художественный метод, соцреализм начинается с его романа «Мать» (1904), хотя официально отсчёт ведётся с 1934 года и прошедшего в Москве «Всесоюзного съезда советских писателей», ознаменовавшего создание единого Союза писателей СССР и утверждение социализма как основного творческого метода.
«По словам Пастернака, этим Маяковского «стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине». Это стало, прибавил он, «его второй смертью. В ней он неповинен». Под второй смертью Маяковского Пастернак имел в виду то, что положение первого поэта Советского Союза повлекло за собой обязательное очищение его биографии в соответствии с нормами социалистического реализма; он перестал быть живым поэтом, стал памятником, именем которого называли города, улицы и площади. Канонизация произошла в эпоху, когда большевики вовсю занимались созданием народных кумиров. В каждой области выбирался один образец, который должен был служить примером. Рабочий номер один – Стаханов, трактористка с тем же порядковым номером – Ангелина, хлопкороб – Мамлакат, клоун – Карандаш, диктор – Левитан, режиссер – Станиславский, летчик – Чкалов, пограничная собака – Ингус и так далее. Точно так же у советской литературы было два рабочих-ударника: поэт номер один Владимир Маяковский и прозаик номер один Максим Горький»
Содержит спойлеры
Вот так в литературе появляется имя Фёдора Гладкова. Идеальный ученик системы, он становится автором произведений, которого власть поддерживает и продвигает в народные массы. При этом, начиная с первой публикации в 1925 году, постоянно переписывая свой роман в соответствии с требованиями партии. Мной он был прочитан в издании Москва: Просвещение, 1986, имеющим следующий комментарий: «При жизни Гладкова роман издавался 36 раз. В каждое новое издание автор вносил многочисленные изменения и исправления. Дважды кардинально перерабатывал своё произведение. В настоящем издании роман воспроизводится последняя прижизненная редакция романа (1958)».
Он является учеником М.Горького и его «Цемент», по мнению того же Алексея Максимовича, считается первым романом новой эпохи, в котором «крепко взята и ярко освещена наиболее значительная тема современности – труд» (из письма М.Горького, Соренто, 1925).
Это была преамбула, перейдём же к основной части. Анализ и комментарий романа. Текст я буквально взяла на карандаш, исчеркав пометами в процессе чтения. Потратив на это всего два дня, так как произведение небольшое (в моём издании – стр. 5- 207).
Мой внутренний филолог разрывался между двумя видами анализа: литературоведческим и лингвистическим (тем более, что текст романа изобилует новейшими словечками эпохи в виде аббревиаций и сокращений). Но, пожалуй, постараюсь использовать всего понемножку.
Первое, на что мы обращаем внимание – это вариативность текстов. Как я уже писала выше, каждое последующее издание романа отличалось от предыдущего. Поэтому мы, как читатели, очевидно можем расходиться в мнении о прочитанном, не только по индивидуальному впечатлению, но и буквально читать разный текст. Тем не менее идея, герои и изображаемые события конечно же не поменяются: в центре сюжета герой труда, настоящий ударник и бывший военный – Глеб Иванович Чумалов. Вернувшись домой и придя в ужас от увиденной разрухи, он решает заняться делом и восстановить цементный завод. Ну, как говорится, и флаг ему в руки, тем более, что в повествовании они встретятся нам ещё не раз, включая финал: «Глеб схватил красный флаг и взмахнул им над толпою».
Стиль Фёдора Гладкова во многом напоминал мне другого писателя, любимого мной за непревзойдённый авторский синтаксис, и имевший в параллель Гладкову схожую судьбу – Андрея Платонова. Особо выделяются в тексте описания пейзажей. И я даже не буду далеко ходить за примером, вот первый абзац «Цемента»:
Так же, как три года назад, в этот утренний час раннего марта море за крышами казарм и аркадами завода кипело солнцем, а воздух между горами и морем был винный, в огненном блеске. И голубые трубы, и железобетонные корпуса завода, и рабочие домики Уютной Колонии, и ребра гор в медной окалине плавились в солнце и были льдисто-прозрачны.
И для сравнения «Котлован» Платонова:
Вощев взял на квартире вещи в мешок и вышел наружу, чтобы на воздухе лучше понять свое будущее. Но воздух был пуст, неподвижные деревья бережно держали жару в листьях, и скучно лежала пыль на безлюдной дороге — в природе было такое положение. Вощев не знал, куда его влечет, и облокотился в конце города на низкую ограду одной усадьбы, в которой приучали бессемейных детей к труду и пользе.
Но есть проблема. Любой диалог у Гладкова оказывается вырванным из пространства, в котором находятся герои. Диалоги в основной своей массе живые, эмоциональные, с часто брызжущими экспрессией словечками (несколько раз врывался казачий и кавказский акценты, но были они вписаны искусственно и как будто для галочки), тем не менее всё время прерывающиеся художественными описаниями неба, моря, растений и завода. Что тоже, кстати, очень специфично. По идее, восстановление завода должно быть главным стержнем романа, но по факту нам дают похожие друг на друга куски описания труб, вагонеток, бремсбергов и машин (например, самое начало – стр. 5, 11, 60 и потом уже только после всей бюрократической беготни, боя, сцены на корабле и пр. – стр. 160, 190 и 202 ну и финал – 207). Получается, что традиция нарушается? В название вынесли не главное? Хотя «Цемент», не смотря на словарное значение:
ЦЕМЕНТ (немецкое Zement), собирательное название порошкообразных вяжущих веществ, способных при смешивании с водой образовывать пластичную массу, приобретающую затем камневидное состояние. Применяется главным образом для изготовления бетонов, железобетонов, строительных растворов. Цемент получают обжигом измельченных сырьевых материалов – известняков, глин, бокситов и других (Иллюстрированный энциклопедический словарь).
может нести в себе двойственность, имеется в виду факт того, что восстановление завода стало той самой «цементирующей», объединяющей массу людей, силой. Кто-то писал, что Глеб – это Прометей, несущий огонь:
– Ой, Глеб… Как же мне вас, милых, жалко!.. Какая у вас несчастная судьба!.. Сгибла ваша дочечка Нюрочка… И ты – как бугай… без семьи и без теплого места… Теперь ты не жалуйся, Глеб… Ежели пошли по огню – понесли сами огонь… И Нюрочка меж вами вспыхнула пылинкой… Ой, как же мне прискорбно, Глеб!
Он отвернулся от Моти и стал набивать трубку.
– Ничего, Мотя… Огонь – неплохая дорога… Ежели знаешь, куда шагают ноги и глядят глаза, разве можно бояться больших и малых ожогов? Мы – в борьбе и строим новую жизнь. Все хорошо, Мотя, не плачь. Так все построим, что сами ахнем от нашей работы!..
Но откровенно говоря, он меня ужасно раздражал. За три года его отсутствия (сбежал в красные войска), он всего один раз отправил жене записку, в которой сообщал: «Голубушка, я жив и здоров. Береги себя и дочку… Это сейчас сожги, а Ефим расскажет тебе все, что надо». Всё, после этого ни слуху, не духу, а потом возвращается домой и бесконечно удивляется, что жена его не принимает. И начинает устраивать скандалы, ревновать, придумывать измены, обвинять, что раньше такая удобная жена перестаёт выполнять «бабью функцию», а только книжки читает, да всё время пропадает на работе в женотделе (книги, кстати, говорящие: Август Бебель «Женщина и социализм» и Ленин «Государство и революция»).
О нелегкой женской доле
Вообще, с женскими образами тут беда. Точнее героини прекрасные, каждая по-своему, а вот отношение к ним окружающих – вызывало во мне бурю злости и негодования. На 200 стр. книги пришлось две попытки изнасилования, одно приставание в фаэтоне и последнее по порядку, но первое по степени отвратительности (то, с которым знакомит читателей в своей критике Кручёных) – изнасилование Поли Меховой. Самое мерзкое здесь то, что виновник – должностное лицо, председатель исполнительного комитета Бадьин – остаётся безнаказанным. Более того, такие писатели, как А.Серафимович («Федор Гладков и его «Цемент») ОПРАВДЫВАЮТ сексистское поведение:
Бадьин – тяжкий многопудовый молод, разрушающий и выковывающий. Такими революция проламывает пути.
И он любит, по-бадьински любит. Бычьи, налитые глаза, бычье сердце, и тяжело бьется во вздувшихся жилах густая тёмная кровь. Он берёт женщин просто, тяжело, мимоходом – не до сантиментов. Он весь в колоссальной громаде работы, все собой окупает, оправдывает, и женщина для него – только одно из необходимых условий работы и жизни: перевернулся и сейчас же забыл.
Как, впрочем и все мужские персонажи (назвать их героями в данной ситуации у меня не поворачивается язык). Глеб постоянно домогается до Даши, и искренне жалуется и не понимает, почему та ему отказывает:
Он свирепел и грубо обрывал ее:
– Мне сейчас баба нужнее, чем человек… Есть у меня Дашка или нет?.. Имею я право на жену или я стал дураком? На кой черт мне твои рассуждения!..
Сказала это она сквозь зубы, небрежно, по убежденно. Она видела его насквозь, и он смутился.
– Ну, на фронте всяко случается. Нельзя же становить на одну линию мужчину и женщину. Что допустимо мужику – бабе недопустимо.
Даша разделась, но не легла – прислонилась к стене, не стыдилась. Знающим взглядом она скользнула по фигуре Глеба и опять ответила небрежно, сквозь зубы:
– Милое дело: у бабы – иное положение. У нее, вишь ты, лихая судьба – быть рабой и не знать своей воли: быть не в корню, а в пристяжке. По какой это ты азбуке коммунизма учился, товарищ Глеб?
Сергей Иванович, как символ «гниющей интеллигенции» (что, вообще-то, оскорбление), раздражает своей робкостью и бездействием: он мог бы спасти Полю, оттащить Бадьина, но подслушивал за дверью, как какой-то извращенец. После чего мы наблюдали его «любовные взгляды» и вздохи в сторону Меховой.
Так что на фоне таких красноречивых и «приятных» особ, Дарья Чумалова становится символом настоящего трудолюбия. В силу обстоятельств она теряет ребёнка – сдаёт в детдом, где в конце Нюрка умирает, – в лучших традициях соцреализма отбрасывает индивидуальное, душит в себе чувства, превращая себя в коллективное создание, оправдывается: «– А чем же Нюрка лучше других? Бывала и с Нюркой беда. Если бы не наши женщины – детей бы съели вши и зараза»). Мне её искренне жаль.
Даша, Поля и Мотя, как святая троица, символ таких разных женских судеб. Одна – завженотделом, смотрит в будущее, отдаёт себя всю делу, вторая – пройдя через войну, пролив свою кровь, со всей искренностью верившее в дело, на благо которого отдавала себя, полностью переосмысливает себя после изнасилования, лишается самой себя; ну и третья – пример для подражания (как сейчас бы сказали наши драгоценные «повышатели рождаемости») – Женщина с большой буквы (не зря её называют наседкой):
– Ну, ну!.. Замахала шагалками, холостая… Ой, и наколошматила бы я тебя по загривку!.. Бабе детей надо рожать, а она гуляет чертякой… Она, видишь, от мужа удирает со своим барахлом. А я бы всех баб таких прикрутила арканом к мужней кровати и приказала бы: роди, сукина дочь!.. Ничего тебе больше не надо – знай одно: спи с мужем и роди!.. Вот оно, мое брюхо: теперь буду носить каждый год, так и знай… Я буду мать, а вы – сухопарые галки.
Даша подошла к ней, обняла свободной рукой и засмеялась.
– Ух, и чертова же ты квочка, Мотя!.. Поглядишь на тебя – завидки берут: не баба, а – утроба…
И пошлепала ее ладошкой по животу.
– Ага, то-то!.. Приду к тебе в твой проклятый женотдел, заголюсь, стану посередке и буду кричать: подходи, бабы, кланяйся, целуй – я богородица!..
Обе смеялись, и Глеб смеялся.
Вот только муж её пьяница с завода, постоянно избивающий жену. Мы знаем, что у неё были дети, но не знаем, что с ними случилось.
Под стеной была высокая площадка для причала катеров, и наплески волн мыли и шлифовали бетон. А у самой стены, на площадке, лежали вороха водорослей, мусора, раковин и медуз. За эстакадой, где ветер кружился вихрями пыли, Сергей взглянул вниз и остановился.
У самой стены, прибитый к мусору и водорослям, лежал трупик грудного младенца. Головка повязана белым платочком, ноги — в чулочках, а ручек не видно: заботливо запеленаты в белую простынку… Трупик был свежий, и восковое личико — спокойно, совсем живое, как во сне. Тут, между каботажами, — тихо, и волны плескались навстречу друг другу, отраженные бурей. Почему трупик младенца так бережно положен на водоросли? Откуда этот младенец? На нем еще не остыла теплая рука матери: и я этом платочке, и в спеленатых ручках, и в крошечных чулочках в обтяжку… Сергей глядел на него не отрываясь, и ему чудилось: вот-вот откроет младенец глазки, взглянет на него пристально и улыбнется. Откуда он, этот дитенок, человечески-жертвенный до острой жалости? С погибшего корабля? Брошен в море обезумевшей матерью?..
Содержит спойлеры
И если мы опять обратимся к тому же письму Горького, в котором он не только хвалит, как любят цитировать во многих статьях о «Цементе», но и ругает Гладкова за излишнюю описательность, повторы (вы сами это заметите: «держи-дерево и туи», «зимние норд-осты», впрочем это скорее символ Новороссийска, и самое странное – повтор фразы в скобках «сам – маленький, а фамилия – большая»), а так же бесконечные жаргонизмы и сниженную лексику (жинка, шкет, баба, облапил, сукин сын – повторённое многократно, огрызок, братва и др.), окажется, что Горький просил Гладкова переработать следующее издание. Но, как мы видим, даже при постоянной переделке текста, в самой последней редакции, дошедшей до нас, главная проблема никуда не девается. Насилие остаётся безнаказанным, а сексизм льётся из каждого мужского рта.
Финал смазанный до жути. Да, завод символически запускают на четвёртую годовщину революции. Новая экономическая политика, все дела. Бадьин и Чумалов стоят под красным флагом, смотрят на своё «детище», радуясь первой большой победе на хозяйственном фронте. Но они гнилые внутри, а это не может вдохновлять.
Еще одна книга из советской прозы двадцатых годов - еще не приглаженной идеологически, с живым выразительным языком и героями, вместившими в себя то непростое, противоречивое время.
Глеб Чумалов возвращается в свой город, на свой завод, к своей семье после гражданской войны. Но нет завода. Практически нет и семьи.
Сюжет романа строится вокруг борьбы за восстановления разрушенного за годы войны и революции завода, а одновременно и восстановление рабочего коллектива, достоинства рабочего человека. Борьба идет по трем направлениям. Еще скрываются в укромных местах не сумевшие уйти за границу офицеры бывшей белой армии, объединившиеся с бандитами. Уже заняли теплые руководящие места новые аппаратчики и извечная чиновничья плесень начинает "махроветь" на живом деле. И, наконец, среди рабочих тоже далеко не все готовы принять перемены в уже вроде бы устоявшемся среди тревог и ненадежности жизненном укладе.
Поступки некоторых героев романа могут показаться странными, неправильными, даже противоестественными с точки зрения современного читателя. Здесь прежде всего имею ввиду сложный, трагический по сути образ жены Глеба - Даши. Но это были люди, жившие на страшном жизненном сломе, произошедшем за короткий отрезок времени и более жестко, чем слом и разрушение того, что было сделано этими людьми, спустя 70 лет.
Жаль, что автор неоднократно редактировал свой роман, упрощая язык и, возможно, образы героев.
Вставайте, дети обновленья, всех стран свободные юнцы...
Скажу честно: подходила к прочтению этого произведения я настолько долго, насколько быстро это самое произведение прочитала. Название "Цемент", аннотации и те отзывы, которые я мельком прочитала, не сулили ничего хорошего и мало-мальски интересного.
После прочтения у меня возник вопрос: мы точно читали одно и то же произведение? Я понимаю, что автор не один десяток раз переписывал и вносил правки, но всё же!
Я взяла в библиотеке книгу издания 1983 года и просто вдоль и поперек обклеила ее стикерами! Не потому что бред, а потому что красиво и интересно! Надо сразу оговориться, что я ввиду своего образования (исторического) подходила к роману не как к литературному памятнику, здесь мне не хватает компетенций для разбора по кирпичикам, а как к памятнику своего времени. Ведь очень важно смотреть на событие, произведение или историческую личность с точки зрения времени, в которое всё жило и происходило. Отсюда и оценка в 4,5 балла из 5. Произведение, написанное в середине 20-х годов в только зарождающемся новом государстве, было прочитано за полтора дня. По-моему, это уже многого стоит!
Не вижу смысла говорить об отличиях редакций, популярности книги и т.д. Просто хочу описать свои мысли и эмоции по прочтении романа.
Во-первых, я в восторге от того, как автор описывает природу, завод, окружающий мир. К своему стыду или сожалению я, мне кажется, не читала подобной литературы до этого, поэтому имела некоторые предрассудки по поводу языка, стиля повествования, событий. Как же я была приятно удивлена и не могла не отмечать чуть ли не на каждой странице интересные описания и красивые обороты. Вот только некоторые из них:
Отсюда завод был виден во всей массе сложных нагромождений: вышки, арки, виадуки, железобетонные и каменные громады зданий, то воздушно-легких, как гигантские пузыри, то кубически-строгих в своей простоте и архитектурной тяжести. Они громоздились, спаянные друг с другом, или монолитно вырастали из горы на разной высоте. А в горных ущельях, по разрушенным бремсбергам, засоренным камнями, брошенными вагонетками и сизым от пыли кустарником, под скалами, над скалами, на отвалах брекчии, одиноко, вразброс, неожиданно высекались из голубого цементняка маленькие домики.
Двумя этажами он вырастал глыбой из ребра горы, заросшей ворохами держи-дерева и туи, был строг и пуритански прост в архитектуре, как кирха, но богат и расточителен в ажурных верандах, в балконах, в надворных постройках (такой же крепкой и опрятной кладки), с цветниками и площадками для игр. А внутри - множество комнат, запутанных, сумеречных коридоров и лестниц с дубовыми обелисками, с фонарями мозаичной работы.
По мостовой, вдоль стены, грохотали телеги, и серые массивы пристаней с циклопическими кольцами для причала океанских кораблей, с звенящим блеском рельсовых путей в мусоре вагонного лома, пустынными мысами и молами резали бухту на каменные кварталы.
А вдали, в дыму весенней мглы, гавань играла радужными пленками и вспыхивали чайками рыбачьи белопарусники. Переваливались дельфины с бычьими спинами, и прыскала серебром на солнце кефаль.
В первую очередь хочется сказать, что для меня это больше оказался роман сначала о людях, об их отношениях, о простой человеческой судьбе, о том, что происходит с людьми в контексте перемены власти, страны, жизни. Вокруг рушатся устои, меняются роли.
Героев в романе много, всех их мы знаем по фамилиям, кого-то по именам. Каждого автор показывает не только с его трудовой и партийной сторон, но и часто открывает завесу над личными качествами героя. Здесь у нас есть интеллигент Сергей со своим прошлым, отношениями с отцом и братом, разными взглядами, которые в результате развели их по разным сторонам. Есть Савчук, пьющий и бьющий жену, бондарь. Есть Клейст, главный инженер завода, подставивший главного героя под дула ружей белогвардейцев, но впоследствии спасший его жену. Наряду со всем этим заводским людом, присутствует у нас и любовный треугольник, даже 2. И это то, чего я совсем не ожидала увидеть в такого рода литературе того времени. Временами казалось, что передо мной любовный роман, написанный в советском стиле повествования.
У нас есть главный герой - Глеб Чумалов. Бывший заводчанин, а ныне герой, вернувшийся с фронта в родные пенаты.
И он ли это - Глеб Чумалов, рабочий слесарного цеха, синеблузник...
Раньше он был небритый (усы - колечками), и копоть и железная пыль не сходили с лица (от этого казался смуглым), а теперь — бритый, и скулы и нос сизы и шелушатся, обветренные полями. От него не пахнет уже гарью и маслом, и спина не сутулится от работы.
Теперь он — только красноармеец в зеленом шлеме с алой звездой и с орденом Красного Знамени на груди.
3 года он жил и воевал с воспоминаниями о своей милой жене Даше и дочери Нюрочке.
Жена его - Даша. Была Даша Чумалова - просто баба, жена, мать, а стала товарищ Чумалова.
Не на войне, не с мешком на горбу, не в бабьих заботах: проснулся и окреп ее характер от артельного духа, от огненных лет, от суровых испытаний и непосильной женской свободы.
И нет больше ни тепла от нее, ни заботы. Личное для неё отходит на второй, третий, десятый план. Не волнует её ни приход с войны мужа, которого все считали погибшим, ни судьба собственной дочери так, как волнует ее судьба общества, страны, партии.
- Ну, хорошо, Даша. А если я завтра пойду в детдом и приведу Нюрку домой? Что ты на это скажешь?
- Пожалуйста, Глеб. Ты - отец. Ухаживать я за ней не могу - некогда. А если хочешь быть нянькой - сиди с ней. Буду очень рада.
- Но ведь ты же - мать. С каких это пор ты превратилась в кукушку? Бросила ребенка черт его знает куда, а сама носишься, высунув язык...
- Я - партийка, Глеб. Не забывай этого.
И есть Поля. Товарищ Мехова - завженотделом. Если Даша Чумалова «заковала» себя в сталь и отсекла эмоции, то Поля - это её полная противоположность внутри партии. Она живая, кудрявая, импульсивная и очень глубоко чувствующая.
В ней Глеб находит (однако же только мысленно) то, чего ему так не хватает в новой Даше. Уже в самом конце романа его посещают мысли о том, что у них могло бы что-то выйти, однако к тому моменту Поля уже морально, да и физически разбита, не та уже Поля.
Это один треугольник. Во втором же треугольнике те же Чумаловы, но вместо Поли товарищ Бадьин, предисполком. Именно с ним связаны самые мрачные моменты книги. Его отношение к женщинам (и конкретно к Поле Меховой) — это иллюстрация того, как власть может перерождаться в цинизм и насилие. Для него не существует личного пространства или чужой воли, если они стоят на пути его интересов. Однако Даша Чумалова - это другое. К ней не подступиться, а сама она после случая в ущелье понимает, что может крутить Бадьиным, как ей вздумается.
Этот роман - своеобразный памятник эпохи. Сначала читателю нужно привыкнуть к языку, понять, почему он такой. Гладков, будучи человеком образованным, передает реальную речь людей разных социальных слоев и национальностей: рабочих, интеллигентов, казаков, грузин.
Одна эта фраза способна ввести в недоумение, но сколько же в ней жизни:
- Понасажали вас, брандахлыстов, на нашу шею, проклятых... Вишь, морды какие нахолили!.. Мой чертолом только козе бока чешет, а я ходи на брехню с вами, толстогузыми...
Вообще местами для лучшего понимания происходящего приходилось залезать в словарь, потому как некоторые понятия и аббревиатуры совершенно незнакомы современному человеку. Можно упомянуть хотя бы несколько: хлюст, предчек, предсовпроф, экосо, комячейка, семссуда, крайтоп, учпрофсож, кафешантаны. При прочтении мне вспомнился случай на парах по истории России советского периода. Преподавательница решила устроить работу в группах, выдала нам списки имён советских детей и предложила их расшифромать. Даздраперма - да здравствует Первое мая! Что-то такое. Это было интересно, но мы и половины не отгадали)
Отдельно хочу отметить, что не обошлось в романе и без жутких описаний пыток. Эти 10 страниц на какое-то время точно останутся в памяти. Слишком уж живо всё это было описано. Если Вы нежная натура, то пропустите главу "Рождение в силу", вернее прочитайте только первые пару страниц)
Интересно, что Гладков поднимает в своем произведении вопросы, актуальные и 200 лет назад, и 100 лет назад, и сейчас. Я говорю о бюрократии, которая может застопорить любое доброе или важное начинание. Так и восстановление завода, строительство бремсберга столкнулись с бюрократией, которая вставляла палки в колёса так, что дело дошло до чисток.
В итоге хочется сказать, что этот роман стоит прочитать, хотя бы даже для того, чтобы познакомиться с образом мыслей, агитпропагандой, настроением тех, кто строил новое государство. Но ни в коем случае не стоит оценивать роман с точки зрения наших сегодняшних реалий и ценностей, хотя феминизма, например, там в избытке)
Рецензия получилась сумбурной, но честной. Очень уж запал мне в душу этот роман со всеми своими плюсами и минусами, косноязычием, жестокими порой отношениями и суждениями.
PS В какой-то момент по настроению мне даже показалось, что перипетии со строительством бремсберга напоминают чем-то строительство собора в романе Голдинга Шпиль
Роман «Цемент» был напечатан в 1925 году. «Цемент» явился первым большим произведением о героике хозяйственного строительства, созидательной силе социалистической революции, в котором по-новому был показан герой в его конкретном Деле, в его поступках, в героике и обыденности, небывалом размахе и богатстве его внутреннего мира.»
А.М.Горький сразу же оценил роман: «На мой взгляд, это очень значительная, очень хорошая книга. В ней впервые за время революции крепко взята и ярко освещена наиболее значительная тема современности — труд. До Вас этой темы никто еще не коснулся с такой силой. И так умно.»
В.В.Маяковский так отозвался:
«Что годится,
Чем гордиться?
Продают «Цемент»
со всех лотков.
Вы
такую книгу, что ли, цените?
Нет нигде цемента,
а Гладков
написал
благодарственный молебен о цементе.
Затыкаешь ноздри,
нос наморщишь
и идешь
верстой болотца длинненького.»
Закончилась гражданская война, Глеб Чумалов возвращается из армии в свой родной городок со страстным желанием приступить к хозяйственному строительству. Его тут должны ждать жена Дарья и дочка Нюра. Глеб на это надеется: о нем не было никаких известий три года.
Даша его встретила как чужого. Она работает в женотделе, вся в делах. Дочка Нюрка – в детдоме.
Глеб осматривается, везде какой-то разлад:
Напротив, через улочку, в каменном домике с открытыми окнами скандалил пьяный бондарь Савчук. Истерически визжала Мотя, его жинка.
Глеб прислушался и оживился. Он поднялся и пошел к Савчуковой квартире. В комнате было грязно и смрадно. На полу были разбросаны табуретки и одевка. Жестяной чайник дрябло лежал на боку. И всюду была рассыпана мука. Мотя лежала на мешке с картошкой и прижимала его к груди, а Савчук, в разорванной рубашке, лохматый, рычал и колотил Мотю и кулаками и босыми ногами.
В прошлом Глеб работал на заводе, был рабочим слесарного цеха. Теперь он видит свой родной завод и думает: «— До чего же довели, окаянные!.. Расстрелять мало мерзавцев… Не завод, а гроб…» Разруха.
Но вот Глеб попадает в машинное отделение и удивляется: как тут все ухожено. Это постарался, вероятно, на одном лишь энтузиазме друг детства – Брынза.
Глеб ласково гладил блестящие части машин и поглядывал на Брынзу с пытливым удивлением и надеждой.
— До чего же у тебя, друг, живая организация — уходить неохота! И до чего же опаршивел завод… и до чего же люди опаршивели!.. На кой черт торчишь ты здесь, если завод — пустой сарай, а рабочие — бродяги и шкурники?..
Вообще в романе очень много странных фамилий, такое ощущение, что Гладков стремился писать очень оригинально:
Чумалов, Жидкий, Мехова, Жук, Лухава, Громада, Лошак, Ивагин, Брынза, Пепло, Борщий, Бадьин, Шрамм, Салтанов, Губатый, Суксин, продкомиссар Хапко. Лишь было несколько фамилий привычно звучащие.
Глеб приходит регистрироваться в завком, там тоже видит разруху:
…вы свои башки растеряли и из рабочих сделались шкурниками. Меня не возьмешь голыми руками. Пожалуйста, горланьте, клеймите брюхом — мне не обидно: я еще вас не объел… Но мне стыдно от такого разложения у вас. Это — хуже предательства. Вы очумели, товарищи… Ну, вот пришел я… Куда пришел? К себе. Думаете, бездельничать буду, как вы? Нет-с. Драться, не щадя сил. Вы думали, я подох? Нет-с, воевал и буду воевать… Партия и армия приказали мне: иди на свой завод и бейся за социализм, как и на фронте…
В семье тоже разлад, не получается найти к жене подход:
Когда он бросался к ней, взбешенный страстью, она рассудительно и сердито приказывала:
— А ну, подожди!.. Стой-ка! Одну минутку!
И эти холодные слова отшибали его, как пощечины. А она оскорбленно упрекала его:
— Ты во мне, Глеб, и человека не видишь. Почему ты не чувствуешь во мне товарища? Я, Глеб, узнала кое-что хорошее и новое. Я уж не только баба… Пойми это… Я человека в себе после тебя нашла и оценить сумела… Трудно было… дорого стоило… а вот гордость эту мою никто не сломит… даже ты, Глебушка…
Он свирепел и грубо обрывал ее:
— Мне сейчас баба нужнее, чем человек… Есть у меня Дашка или нет?.. Имею я право на жену или я стал дураком? На кой черт мне твои рассуждения!..
Она отталкивала его и, сдвигая брови, упрямо говорила:
— Какая же это любовь, Глеб, ежели ты не понимаешь меня? Я так не могу… Так просто, как прежде, я не хочу жить… И подчиняться просто, по-бабьи, не в моем характере…
И уходила от него, чужая и неприступная.
Она сняла повязку и бросила се на стол. Стриженые волосы рассыпались, и каштановые косицы упали на глаза. Стала она похожа на мальчишку. А смотрела она на Глеба как-то сверху вниз, с умной снисходительностью, и улыбалась.
— Ну, хорошо, Даша. А если я завтра пойду в детдом к приведу Нюрку домой? Что ты на это скажешь?
— Пожалуйста, Глеб. Ты — отец. Ухаживать я за ней не могу — некогда. А если хочешь быть нянькой — сиди с ней. Буду очень рада.
— Но ведь ты же — мать, С каких это пор ты превратилась в кукушку? Бросила ребенка черт его знает куда, а сама носишься высунув язык…
— Я — партийка, Глеб. Не забывай этого.
И вот Глеб с Дашей пошли в Детский дом имени Крупской проведать дочь. Там обстановка не лучше, чем везде: «лица их издали казались мертвенно-исхудалыми». «С веранды увидел Глеб детишек, которые рыскали в кустарниках, в чаще чахлых деревьев. Кучками барахтались в земле — рылись жадно, торопливо, по-воровски, с оглядкой. Копают, копают — рвут друг у друга добычу. А вон там, у забора, детишки копошатся в навозе.» Упоминаются тут же «земляные работы».
Интересен диалог с заведующей:
— Ваша Нюрочка — славная девочка…
Это сказала заведующая, юркая мышка, пестренькая, в искорках, ускользающая, с золотыми зубами.
Даша смотрела мимо нес, и лицо ее опять стало сурово я жестко.
— Что — Нюрочка… Здесь все — одинаковые. Все должны быть славные…
— Да, конечно, конечно!.. Мы делаем все для пролетарских детей… Теперь пролетарские дети должны быть центром нашего внимания. Советская власть так много заботится…
У Глеба заскрежетало в челюстях.
«Брешет. Надо обследовать, какой здесь элемент».
А потом полились жалобы, жалобы, жалобы…
И на жалобы Даша тоже отвечала строго и неприветливо (такого голоса раньше не слышал Глеб):
— Не плачьте, пожалуйста, товарищ завдомом! Вы покажите дело, а не плачьте. Плакать — это еще не суть важное…
— Ну, конечно, конечно же, товарищ Чумалова!.. С вами так хорошо и весело работать!..
Даша ходила по всем закоулкам, нюхала, задавала вопросы, Не утерпела — толкнулась и в комнаты персонала.
— Вот это та-ак… Почему же стулья, кресла, диваны в этих чуланах? Тут и цветочки, и картины, и статуи… и всякое такое… Я же говорила: нельзя отнимать у детей… Это — безобразие!.. Разве им плохо подчас поваляться на диванах и на коврах? Так нельзя!..
— Видите ли, товарищ Чумалова… вы правы, конечно… Но воспитательская практика… Это — вредно: развивается лень… всякая пыль и зараза…
В глазах заведующей дрожали иголки, а Даша, не глядя на нее, говорила тем же голосом, с красными пятнами на щеках:
— А наплевать мне на вашу практику! Наши дети жили по-свински… А сейчас — побольше им света, воздуха… и мягкую мебель и картины… Все надо дать им, что можем… Обставить, украсить клуб… Им надо есть, играть, любоваться природой. Нам — ничего, а им — все: зарежь, удуши себя, а дай!.. А чтобы не ленился персонал, надо загнать его в драные чуланы… Вы мне, пожалуйста, не заливайте глаза, товарищ завдомом: я понимаю, кроме вашей практики, и кое-что другое…
Нюра останется в Детском доме. Она будет чахнуть, и потом умрет.
Глеба назначают секретарем заводской ячейки. Главная задача Глеба – запустить завод. Он будет бороться с бюрократией, простит своего давнего личного врага (старый инженер, который сдал его в прошлом «белым»), специалистов не хватает – общее дело превыше всего.
Глеб целые дни проводил в заводоуправлении. Спецы, давно уже присланные из совнархоза, все еще не изучили сложной системы хозяйства. Все они были прилизаны и бледны от опрятности, все — бритые по-английски, А что они делали за своими дубовыми бюро, почему говорили в полуголос и полушепот — трудно было понять. Они оглядывали Глеба (так его оглядывали и в совнархозе), а на его вопросы отвечали странными словами, сквозь дым папиросы. Глеб не понимал их, а слышал отчетливо только одно слово, которое возненавидел давно: промбюро.
На ячейке по его докладу решили: потребовать подробный доклад заводоуправления на общем собрании рабочих. Сам же Глеб до изнурения изучал положение дел — взвалил на себя добровольную каторгу — разобраться в цифрах, в нарядах и планах. Он обалдел в первые дни, и работа пропала впустую — ничего не понял в мусоре цифр и таблиц. На вопросы учтиво отвечали бритые спецы, умело скрывая насмешку и презрение вприщурку. И с этими бритыми спецами Глеб сам был учтив, сам говорил в полуголос и в полушепот и задавал дурацкие вопросы, которые вызывали у них улыбку, а другие вопросы, над которыми думал по ночам, тревожили спецов, ставили их в тупик, и они отвечали только одно:
— Промбюро… Совнархоз… Главцемент…
Начальство по ночам пьянствует. «Иногда они засиживались до рассвета, а что они делали в комнате Шрамма — никто не знал, только по утрам уборщицы Дома Советов видели бутылки под столом, выметали шкурки от колбас и коробки от консервов, и утренний воздух комнаты смердил окурками и дрожжами.»
Несколько ночей подряд повадился дежурить у дверей человек кавказского типа – Цхеладзе. Когда-то он храбро партизанил, а теперь, босой, в зашарпанной гимнастёрке он подслушивает у дверей. Когда он слышит приближающиеся шаги из глубины комнаты, он отходит от двери. Обычно какой-нибудь разомлевший человек выходит из комнаты в уборную и его почему-то не замечает. А однажды открыл дверь и поймал его продкомиссар, не зря - фамилия Хапко. Хотя, подозреваю, что он ее оправдывает немного в другом смысле. Хапко поднял шум, но вышел предисполком и всё разрулил:
— Товарищ Цхеладзе, иди домой. Завтра ты получишь командировку в дом отдыха. Тебе надо немного подбодриться. Ты видишь: я не делаю секрета из своих поступков, и тебе нет надобности устраивать наблюдение за товарищами. На этот счет у нас дело поставлено превосходно, и кустарничать нечего. Иди! Видишь, я не скрываю от тебя: согрешили.
Цхеладзе, вероятно, собирал информацию по собственной инициативе? Не сказано, зачем он шпионил. Вообще, в романе очень много недосказанности. Много вопросов остаётся. Ну ладно, Цхеладзе, впрочем, производит впечатление тронутого умом. Он ещё раз появится: когда его исключат из партии, он публично пустит себе пулю в лоб.
Достаточно уделено места в романе о чистке из партии. Тут опять всё из рук вон плохо:
— Врешь, Жидкий, ты сам боишься этой чистки. И я боюсь. Ничего не боюсь, а этого боюсь. Очень вероятно, что Сергей будет исключен. Где у тебя сила помешать этому?..
Жидкий раздраженно выпрямился.
— Он не будет исключен. Почему — не ты, не я, а он? По каким признакам? Интеллигент?.. Это — ерунда… Это — не мотив… У нас есть возможности к протесту, если бы это случилось. Работы комиссии идут безобразно — исключают по ничтожным мотивам. За эту неделю исключено уже до сорока процентов ответработников и почти такой же процент рядовых членов. Вот, например, Жук… рабочий… А мотив: склочник и деклассированный элемент…
Итак, наступил день чистки. «Члены комиссии были из других организаций. Двое в солдатских шинелях и картузах. Третий — портовый рабочий, похожий на татарина, партизан.»
Глеб был четвертым в составе комиссии.
— Товарищ Громада… ваша автобиография?
— Моя ахтобиография такая, товарищ… Как рабочий пролетарий с малых лет, но как нас великолепно экплуатировали капиталисты, дискутировать тут нечего…
— Когда вступили в партию?
— При советском режиме, так что по учету время — год.
— А почему не вступал раньше?
— А какой шкет идет в объявку мастером преждевременно?.. Вы, товарищ, заводским не были шкетом? Пройдет шкет выволочу в три этажа и так и дале… ну, и научится жарить.
— Я спрашиваю: почему поздно вступил в партию?
— Так я ж и доказываю: как есть наш враг — несознательность… и так и дале… но в Рекапе вступил скоровременно… зря не дискустировал…
— В красно-зеленых не был?
— Быть не был, товарищ, но с горами дело имел. За горами не был, а в горы братву и белых солдат уснащал… и так и дале… Мы с Дашей вместях винты нарезали…
— Значит, в красно-зеленых не был. Предпочитал сидеть дома и ждать погоды…
— Можете идти… Кто хочет сделать какое-нибудь заявление насчет товарища Громады?
— Громада?.. Хо, Громада — козырь!.. Громада себя не жалеет… Совсем подыхает, а закручивает активно…
Что значит «Мы с Дашей вместях винты нарезали…», я не понял. Но из контекста известно, что Даша тайно сотрудничала с красными, значит, вероятно, имеются ввиду совместные действия в пользу красных.
Следующий кандидат:
— Товарищ Сергей Ивагин!
Встал. Шаг, два, три… Остановился. Так просто и тревожно… Говорилось само собою. Слышал свой голос, а видел чужой нос, твердый, как клюв.
— Скажите, тот полковник, который недавно расстрелян, — ваш брат? Вы с ним часто виделись до его расстрела?
— Два раза; один раз у постели умирающей матери, а другой — когда мы вместе с товарищем Чумаловым схватили его как сигнальщика.
— Почему же вы не постарались помочь арестовать его после первого вашего свидания?
— Очевидно, не было повода.
— Почему вы не ушли из города в восемнадцатом году вместе с Красной Армией, а остались у белых? Разве вы были гарантированы от расстрела?
— Нет, какая же гарантия? Я в бегстве не видел особого смысла. И здесь можно было работать.
— Так. Вы тогда ведь не были коммунистом? Ну, тогда понятно.
— Что понятно? Какой смысл в этом вашем «понятно»?
— Товарищ, я не обязан отвечать на вопросы. Мы не устраиваем дискуссий. Вы — свободны.
И этот вычищен.
В конце романа происходят следующие события:
Конец октября обрушился событиями.
Ночью 28-го был арестован Шраммпою немедленно отправлен в краевой центр. В эту же ночь были произведены аресты среди спецов совнархоза и заводоуправления. А 30-го партийцы взбудоражились: Жидкий отзывался в распоряжение краевого бюро ЦК, Бадьин назначался краевым предсовнаркомом, предчека Чибис перебрасывался куда-то далеко в Сибирь.
Шрамм, явно, был врагом социализма (заслужил); Жидкий, кажется, - положительный персонаж; Бадьин – очень хитрый, лавировал между Шраммом и Глебом, бабник (об этом было известно многим), (повезло прохвосту); предчека Чибис – очень странный персонаж, отправлен «далеко в Сибирь» - не знаю, наказание, или, наоборот, там более серьезные дела? Много непонятного у Гладкова!
Заканчивается произведение торжественным митингом и пуском завода.
Чтение сего романа для меня был сродни купания в болотце. Всё, что там происходит, оставляет неприятное послевкусие. Учитывая, то, что это первое художественное произведение о революционных свершениях, напрашивается вопрос: зачем этот новый мир показывать так непривлекательно? Здесь, безусловно, есть и правда, но в целом – это не типичная история в масштабах страны.
Ещё хотелось бы коснуться «оригинального стиля» Гладкова:
И море за заводом струилось миражами от мыса к мысу. От города, с той стороны залива, и от завода в бухту тетивою натягивались два мола с маяками на концах. И видно, как к заводу и пристаням необъятно струились полукружия зыби и раскладывались у берегов снежными бурунами.
Глеб шел по тропе, смотрел вниз, на завод, слушал низинную застоявшуюся тишину, со сверчковым переливом ручейков, и чувствовал, что он стал тяжелым, покрытым каменной пылью.
И очень далеко, в лощине, разрезая каменные отвалы и заросли молодого леса, стекающего с гор, вползал на подъем красной гусеницей товарный поезд: четко чеканились маленькие кубики с черными квадратами дверей и играли спицами колеса.
Под парапетом жирным потоком льется пунцовое полотнище, и огромные белые буквы горят весенними цветами:
МЫ ПОБЕДИЛИ НА ФРОНТАХ ГРАЖДАНСКОЙ ВОИНЫ — МЫ ПОБЕДИМ И НА ХОЗЯЙСТВЕННОМ ФРОНТЕ.
И ещё ужасно раздражали подобные словечки:
Из-за горы бездымные верхушки труб прозрачно ХРУСТАЛИЛИСЬ пустыми стаканами.
Каменоломни радужными террасами СТУПЕНИЛИСЬ вниз, в ущелья, и исчезали в буйных зарослях молодого леса.
Воздух ВОДОПАДНО ревет в обметанной пылью воронке, плещется косматым вихрем, толкает и ВСАСЫВАЕТ В ТРУБЯЩЕЕ жерло.
А Лизавета только один раз ТОЛКНУЛА ВЗГЛЯДОМ Глеба, а потом больше его не замечала.
САРАЙНО пластались лабазы вплоть до вокзала, и далеко, на упорах предгорья, древними башнями глядели омшелые вышки элеватора.
Потухло электричество на заводе и в казармах, задохнулись от пыли гудки — тишина и БЕСТРУДЬЕ заклохтало, захрюкало деревенской идиллией.
И уже не было в нем обычной тяжести и властного бесстрастия: был он строен, кряжист, с упругими мускулами и упрямым ПОСТАВОМ головы.
Стальные канаты ПАУТИННО наматывались и разматывались на желобах ободий.
Глеб растрогался. Даша взяла его за руку, КИСТЬ В КИСТЬ, и молча пошла рядом.
По ступенькам поднялись на широкую бетонную площадку. Она была ровная и КОЛОКОЛЬНОЗВОННАЯ.
— Иван Арсеньич!.. Иван Арсеньич!.. Я так рада… Сергей Иваныч!.. Я так рада!
И КРЫЛАТО подбежала к старику. Взяла его под руку и пошла вместе с ним, как дочь, с СЛЕЗНЫМ СИЯНИЕМ в лице.
Горы, мерцающие медью в изломах, в фиолетовой мгле, КОЛЫБЕЛЬНО качаются — плавают в море.
Сразу подошел к умывальнику и мылся недолго, но обильно. С полотенцем в руках стал у окна (окно было открыто всю ночь). В комнате было холодно, и от этого было бодро и УПРУГО на душе.
Зачем выдумывать какой-то новый язык в русской литературе? Есть же высочайшие образцы, стремись к ним! А это, как минимум, есть извращение!
В школе мы практически не изучали советскую литературу (кроме поэтов). Все уже знали, куда поступают, и никому литература не упёрлась. Оттого с большим любопытством я всегда беру данные произведения, которые вызывают оскомину, закатанные глаза и кислые лица у многих людей старше меня. А цемент такая тема: это всегда дефицит, когда идёт большая стройка, когда нужна новая жизнь. Даже сейчас дефицит цемента. Но про цемент тут не будет.
Глеб Чумалов -один из героев. Он возвращается домой, на цементный завод, а завод в разрухе. И, конечно, герой начнёт его восстанавливать. Тут будет всё: победа добра над злом, умничание, пафос, горе, торжество, ужас, смерть и вечное море. От торжественности устаёшь к концу романа - тут и становится ясно, от чего порой закатываются глаза у многих людей (подташнивает от манеры). Но Глеб - не главный герой романа. Герой -весь пролетариат и подвиг человеческого труда. Но я не могу сказать, что книга несёт в себе только оголтелую пропаганду и веру в светлое будущее. Я бы сказала, концовка книги даже печальна и философична. (ну сцена с помилованием страдальцев на пароходе - некое прощение ваших врагов и одновременно братьев-это ж что-то! ) Но все книги этого периода имеют свою стилистику и схему развития - не избежать этого. Однако Гладкову удалось написать что-то вне времени, просто это надо искать в книге. И если прищурить левый глаз, а правый прикрыть ладонью, то этот роман может оказаться очень актуальным и для нас.
Героев здесь нет - не принято (или Гладкову осточертели шаблонные романы?). Но есть действующие лица, и у этих действующих лиц есть роли.
Глеб - герой и сердце, он - огонь. Всех зажигает, вдыхает жизнь. Он действующая сила. Да, может, он не гений, может, не чуток, но он живая сила сердца.
Даша -жена Глеба, которая так и не станет прежней женщиной: так пережевала её гражданская война. Она потеряет функцию «женственности», станет товарищем. Она - та душа, что была робкой, но после жутких событий превращается в чёрствого, холодного человека. А ведь раньше она была любящей матерью, но теперь - просто функция.
Клейст -мозг, гений. Ему всё равно: кого надо - отдаст под суд, за другого поручится. Холоден, но тянется к знаниям.
Поля - это наша юность, а Сергей… а Сергей - тоже что-то из нашей молодости, но не помню что)) Ну да, если всех сложить, то получится человек - со всеми его подлостями и достоинствами(да-да негативных героев тоже приложим).
Уверена, что в романе куча христианских отсылок -даже не куча, а больше. Но не могу доказать - некомпетентна (не зря автор связан с церковью).
Почему-то сейчас в нашем обществе пропаганда - термин негативный. Хотя у множества стран пропаганда -это основная линия. Книга получилась пропагандистской, но если читать её, опуская бравадные речи, получается что-то человеческое. Значит, не угасла мысль людская, не стала механической, и даже цензура не убьёт её - пример у нас уже был, и ни к чему хорошему это не привело. Но они об этом не помнят. Главное чтоб море не вынесло к их ногам неприятный сверток, как символ окончания жизни.(да и вряд ли они читали они этот роман)
А тут два факта, которые я не стала вписывать:
Оказалось, анекдот про общую жену - это почти не шутка.
Продразвёрстка устрашает даже черносотенцев.
//а вообще, очень интересно читать данную книгу, если хорошо знать историю//
Глеб Чумалов возвращается домой после гражданской войны. И кажется ему сначала, что ничего не изменилось за три года. И солнце, и воздух, и горы, и завод, и рабочие домики всё те же. И встретит его сейчас радостно жинка Даша с дочкой Нюркой... Но прежде тихая Даша теперь активный член женотдела, Нюра в детдоме, завод заброшен и разграблен, да и люди стали другими... Как же строить дальше жизнь вчерашнему бойцу Красной Армии?
Неоднозначное впечатление осталось у меня после чтения этого романа. С одной стороны, откликнулась тема гражданской войны, разрухи и разлома в обществе, восстановление хозяйства и бюрократизм, от которого, видимо, никогда никуда не деться. Отзвуки гражданской войны, переход к новой экономической политике, мечта о новом мире, раскол в обществе и семьях, голод, нехватка ресурсов для восстановления завода, партийная чистка – кажется, ничего не упустил автор в описании той сложной переходной эпохи.
С другой стороны, ну никак мне не понять было Дашу. Не женщина, а робот. И нет для нее ни мужа, ни дочери, а есть партия, долг и партдисциплина. И лишь в паре моментов можно увидеть в ней женщину. Может быть уж слишком преувеличено это изображено автором, хотя не первый раз встречаю я в художественной литературе таких идейных героинь, но как-то они всё равно были мягче, женственней. И вообще очень сложно мне выделить персонажа, к которому бы я прониклась искренней симпатией. Ну может, в какой-то степени, Глеб. В нем видны переживания не только за труд, дело, но и за дочь, за отношения с женой, за других людей. И даже то, как он разрешает ситуацию со своим врагом Клейстом, характеризует его как человека не мстительного и дальновидного. Ведь разглядел же он в нем профессионала, на помощь которого может рассчитывать в пуске завода, не зацикливаясь на его темном прошлом.
Роман называют первым в жанре соцреализма и производственного романа. Он впервые был издан в 1925 году и неоднократно автором редактировался и перерабатывался. Я читала последнюю прижизненную редакцию 1958 года. Произведение было включено в программу средней школы. Сегодняшним школьникам, мне кажется, произведение дастся очень трудно. Откуда им знать, что такое женотдел, завком, ОНО, агитпроп, совпроф, совнархоз, продком, экосо (список можно продолжить), которые встречаются на каждой странице книги. Даже я пару раз искала расшифровку.
И ещё, как минус, отметила бы язык романа. Он, лично для меня, тяжёлый, вязкий, режет глаз и слух странными сочетаниями и зачастую непонятными местными словами. Особенно тяжело давалась первая треть книги, потом уже как-то втянулась.
Роман рекомендовать могу только тем, кому интересна советская литература. Тогда непременно нужно познакомиться с представителем жанра раннего соцреализма. Я же, вполне вероятно, прочту позднее ещё что-то из произведений автора.
65 понравилось
