Цитаты из книги Memoirs

Я не перевариваю тип современных итальянских «borghese» мальчиков-проституток, появившийся на севере этого фаллического полуострова, но мне никогда не забыть нежности «contadini», особенно в тот раз, когда я, поссорившись с Фрэнки, с термосом мартини поехал в Барселону в своем «ягуаре» и разбил эту элегантную машину о дерево, потому что с боковой дороги выполз грузовик, я попытался увернуться, «ягуар» не удержался на дороге, а портативная пишущая машинка, «оливетти», перелетела с заднего сиденья и стукнула меня прямо по затылку, так что я пролежал без сознания неизвестно сколько. А когда пришел в себя, то увидел, что вокруг меня стоят contadini, и почти каждый из них держит в своих дрожащих руках стакан вина или liquore и предлагает нежность и заботу. Хочу быть среди них, когда буду умирать на letto matrimoniale, представляя себе эйфорический образ чудесного молодого садовника и одновременно шофера. Почему бы и нет? Повторяющиеся сны имеют смысл и часто сбываются.

Вторая посетившая меня дама была другом более счастливых времен — я с ней познакомился во время плавания из Европы. Она была высокой, статной, обладала исключительно приятным голосом. По каким-то причинам фамилию ее я вспомнить не могу. Я думаю о ней, как об Элеоноре Аквитанской, и использовал кое-какие ее черты, переписывая некоторые из пассажей «Камино реал» для роли Маргариты Готье. Она жила в Балтиморе и занимала там исключительно высокое общественное положение. Однажды вечером она проникла в мое убежище на Восточной шестьдесят восьмой улице — тем же способом, что и Нэн. Я узнал ее голос за дверью и впустил ее. — Я не могу говорить, — сообщил я ей. — И не надо, — ответила она. Потом она села возле меня на маленьком двухместном кресле абрикосового цвета и длинными тонкими пальцами помассировала мне лоб. Мы не говорили, но ее руки на моей голове позволили мне немного расслабиться. Через какое-то время эта великая леди позвонила мне из Балтимора и сообщила: «Я умираю, Том». Я сказал: «Господи, только не это». — И все-таки я умираю. В ее голосе не было и следа жалости к себе. — Это еще не совсем точно, — добавила она, — и я прошу вас молиться, чтобы это случилось поскорее, как можно скорее. Она умерла вскоре. За свою жизнь мне довелось встретиться с несколькими героическими личностями. Может быть, из-за трагических обстоятельств ее смерти — нет, так писать нельзя, это наиболее восхитительный и благородный вид смерти, когда по телефону информируешь своих старых друзей, думая больше об их реакции, чем о своей собственной смертельной болезни — я забыл фамилию этой леди и помню ее только как Элеонору Аквитанскую; а может быть, потому, что это был страшный удар для меня — и тогда, и теперь.

А потом наступил один буйный выходной, когда мать с отцом уехали в Озарки, насколько я помню, и мы с Розой остались в доме вдвоем. Я решил развлечь группу моих новых молодых друзей. Один из них напился — а может быть, и все — но конкретно этот был пьянее всех остальных вместе взятых, он пошел к телефону, начал звонить незнакомым людям и выкрикивать им неприличные ругательства. Когда родители вернулись, Роза рассказала им об этой буйной вечеринке, о грязных ругательствах и о том, что мы напились. Миссис Эдвина предупредила меня, что ни один человек из этой компании больше никогда не переступит порога нашего дома. Для меня это было сокрушительным ударом, потому что среди этих людей был мой первый настоящий друг в Сент-Луисе — блестящий, талантливый, прекрасный поэт Кларк Миллс (Макберни). После всего случившегося произошло вот что. Я спускался по лестнице, а Роза как раз поднималась по ней. Мы встретились на лестничной площадке, я повернулся к ней, как разъяренная кошка, и прошипел: — Ненавижу один вид твоей старой морды! Молча, застыв, сгорбившись, стояла она в уголке площадки, а я сбежал вниз и выскочил из дома. Думаю, это был самый жестокий поступок, который я совершил — его мне не искупить никогда.

Спальня им, по всей видимости, понравилась. А кому бы она не понравилась? Спальня или самое чудесное место в доме, или самое отвратительное. Моя принадлежала к первой категории. Потом кто-то повернулся к моему сожителю. — А теперь покажите нам вашу. — Ах, я… Он предполагал, что назревает скандал, и хотел избежать его, но я решил, что будет вполне естественным сказать: — Мы спим здесь вместе. Разразившаяся тишина была совсем не естественной. Видите ли, кровать была по размерам значительно меньше двуспальной… Девицы начали перешептываться со своими спутниками, пошли тайные короткие переговоры, потом нас начали благодарить за необычный и очень приятный вечер и покидать дом с такой скоростью, как будто надвигался шторм. Я считаю, что это — к лучшему. Мое место в обществе — тогда и по сей день — богема. Люблю посещать и другие места, но в моем общегражданском паспорте стоит несмываемый штамп — богема, без каких-либо сожалений с моей стороны.

А до этого — прошлой весной в Ки-Уэсте — была еще австрийская компания. Они были очень милы, мне даже не пришлось покидать окрестностей моего бассейна. Там была Виола Вейдт. Будучи дочерью покойного Конрада Вейдта, она идеально говорила по-немецки. Они хотели, чтоб и я что-нибудь сказал по-немецки (все-таки я на одну четверть немец), но я мало что знаю на этом языке, разве только «auf Wiedersehen», а пора прощаться еще не подоспела, и тут Виола прошептала мне: «Скажите Ficken ist gesund». Это означает: «Трахаться полезно». Когда я сказал им это, они были очень довольны — чего-то в этом роде они и ждали. Они сказали, что в Австрии этого не покажут, но если шоу пройдет в Германии, то эта ремарка останется.

Мама приехала в Чикаго на премьеру «Зверинца» в конце декабря 1944 года. Я не помню точной ее реакции на спектакль, но в целом ей понравилось — мама очень была озабочена, что мой успех все откладывается. Помню, как она пришла за кулисы после спектакля и высказала слова благодарности Лоретте. — Ну, миссис Уильямс, — сказала Лоретта, быстренько рассмотрев ее в зеркало своей грим-уборной, — как вы себе понравились? — Себе? — совершенно невинно произнесла мама. Лоретта была очень добра — в отличие от большинства людей театра, населенного практически одними дикими животными, но даже она, ирландка, не могла пройти мимо возможности поехидничать. — Вы заметили, что я вынуждена носить челку? Дело в том, что по роли я должна играть дурочку, а у меня высокий умный лоб. Миссис Эдвина опять не поймалась. Она пропустила это мимо ушей, не поведя даже бровью. Наверное, она была оглушена почти сверхъестественной игрой Лоретты на сцене.

Лучшего лета придумать было нельзя, особенно с такими друзьями, как Ишервуд, Лем Эйрс и Юджин Лоринг. А потом приехала еще и Марго Джонс — она ставила «Ты тронул меня!»[27] в «Пасадена-плейхауэ». Я часто ночевал у нее в Пасадене, в коттедже, где было всего две кровати, так что когда приехал еще и некий представительный издатель молодых поэтов, ему пришлось спать на диване. Когда свет погасили, я подошел к дверям гостиной и пригласил его перейти на мою кровать — или разделить ее со мной; он отклонил эту честь с большим благородством. Мне не всегда отказывали с таким благородством, я помню, как однажды вечером зашел в голливудский бар и уставился на привлекательного молодого моряка, а он в конце концов не вынес такого внимания. Он поставил свою кружку, подошел ко мне, пошатываясь, и сказал: «Сегодня я готов трахнуть и змею». Я горд тем, что велел ему отправляться на охоту за змеями…

С Крисом я познакомился вскоре после прибытия в Голливуд; у меня было к нему рекомендательное письмо от моего первого адвоката, Линкольна Кирстейна. Я нашел Кристофера в монастыре. Я пошел туда, постучал в ворота, ворота открылись, и я сказал: «Я хочу видеть Кристофера Ишервуда». Тот, кто отворил мне ворота, приложил палец к губам и сделал знак подождать; Кристофер вышел и сказал: «У нас время размышления». Потом добавил: «Входи и поразмышляй с нами». Я вошел и сел с ними. Оказалось, что я совсем не размышлял, а просто сидел. Думал, что мне не повезло так встретиться с человеком, которого я обожал. Потом уже, через некоторое время, он позвонил мне, и мы стали большими друзьями. Мы вместе ездили на пирс в Санта-Монику, поесть рыбы. Шла вторая мировая, и все было затемнено. Нас тянуло друг к другу почти чувственно, но чувство это не перешло в роман; вместо этого оно переросло в дружбу, постоянную дружбу, которых немало было в моей жизни, одну из самых важных для меня.