Цитаты из книги Memoirs

Постановка осуществлялась очень странным образом. Английский режиссер Тони Ричардсон получил рукопись и однажды позвонил мне, осыпав второй вариант пьесы просто пугающими по экстравагантности похвалами. (Не знаю, почему режиссеры и продюсеры думают, что надо пудрить мозги драматургу подобным образом, когда все, что нужно — это сказать: «Мне нравится, я буду ставить».) Ричардсон был очень «горячим» в это время, и, конечно, должен был доминировать в постановке, особенно учитывая, что Таллула сохранила свой мятежный дух, но потеряла силы бороться, и я был примерно в таком же состоянии. Ричардсон не хотел Таллулу, но мы с продюсером настаивали на ней. Был достигнут курьезный компромисс — от которого ни Таллула, ни я не почувствовали удовлетворения. Мне было сказано: «Тенн, я соглашаюсь на Таллулу на роль Гофорт, ты соглашаешься на Тэба Хантера на роль Криса Фландерса». Я с неохотой согласился на это предложение, хотя не видел в Хантере мистичности и двусмысленности, которых требует роль. Тони сказал мне: «У меня моральные обязательства перед Тэбом Хантером, и взяв его на роль Криса, я расплачусь с ним». Могу только догадываться, что это были за «моральные обязательства», и оставляю вас в такой же неясности. (Таллулу один раз спросили, является ли Тэб геем, и она мудро ответила: «Откуда мне знать, я его никогда не трахала».)

Дайана Барримор очень хотела играть Принцессу в «Сладкоголосой птице» в Англии. Не думаю, что это был лучший выбор. Дайана была слишком похожа на принцессу, чтобы играть Принцессу. Она дружила с Марион Ваккаро, мы втроем однажды вместе жили на Кубе в отеле «Насиональ». На Кубе она не пила — но курила много травки. Помню, она носила красный женский пиджак для верховой езды, черные шелковые брюки и белые хрустящие после прачечной рубашки с черным галстуком. Выглядела она во всем этом — с черными волосами и сверкающими глазами — просто поразительно. Замечательная была женщина.

Приемы в пятидесятые годы… Я помню, как Айрин Селзник, дочь того самого страшного старого Луиса Б., постоянно приглашала меня на престижные ужины у Пьера и говорила: «Попроси Фрэнка после ужина заехать за тобой». — Скажи ей, чтобы шла к такой-то матери, — был его неизменный и дословный ответ, когда я передавал ему это оскорбительное «приглашение». Еще о приемах. Я помню, как Джек Уорнер принимал меня и Фрэнки в своем частном обеденном зале на киностудии «Уорнер». Он орал на каких-то своих подчиненных, которые слегка опоздали на ужин. Фрэнки смотрел на него, не отрываясь, без всякого выражения, пока Уорнер, наконец, не заметил его. — А вы что делаете, молодой человек? Не изменяя выражения лица, громким и ясным голосом Фрэнки ответил: «Я сплю с мистером Уильямсом». Джек Уорнер, наверное, уронил вилку, но Фрэнк даже глазом не моргнул, продолжая упорно разглядывать старого тирана.

Анна Маньяни была великолепна в роли Серафины в экранизации «Татуированной розы». Я часто удивляюсь, как Анна Маньяни могла жить в обществе и быть совершенно свободной от его условностей. Она была настолько лишена условностей как женщина, как ни один человек в моем профессиональном мире или вне его, и если вы меня понимаете, то должны понять, что в этом утверждении я даю личную оценку ее честности, которая, по-моему, была абсолютной. Конечно, я тоже существовал вне традиционного общества, хотя и исхитрялся каким-то непонятным образом оставаться с ним в контакте. Для меня это не только было непонятным, но и представлялось явлением неких темных подсознательных процессов. Чем это было для Анны? Поскольку она не написала мемуаров — ни таких, как я, и никаких других, то этот вопрос так и останется вопросом. Могу только заметить, что она никогда не страдала недостатком самоуверенности и не была робкой в отношениях с тем обществом, за пределами условностей которого существовала — вполне публична. Любому человеку она смотрела прямо в глаза, и я не слыхал ни единого слова неправды за все то золотое время, когда мы были близкими друзьями. Я думаю, одного этого достаточно, чтобы все сказать о леди. Я еще долго могу говорить об Анне, но многого сейчас уже не расскажешь — столь многого, что эти воспоминания напоминают осколки некогда целого зеркала…

Квартира располагалась на Восточной пятьдесят восьмой между Лексингтон-авеню и Третьей авеню. Дом был трехэтажным, кирпичным, фасад выкрашен в серый и белый цвета. Интерьер квартиры на первом этаже — творение Тони, он создал ее для своего старого друга, Баффи Джонсона, художника. В центре квартиры была гигантская мастерская высотою в два этажа. Позади нее находился маленький дворик, засаженный экзотическими растениями, орошаемыми маленьким фонтаном. Там поддерживалась низкая температура, и стеклянная стена, которая его окружала, всегда была запотевшей — из мастерской и спальни это выглядело, как садик в подводной лодке. Спальня была само очарование. По гороскопу Баффи был Водолей, и в спальне все было связано с водой. Большой освещенный аквариум, множество морских ракушек, украшения из мореного дуба, старые рыболовные сети. Кровать была огромной и сказочно удобной — идеально разработанной для того вида деятельности, которое в самое ближайшее время ее ждало… Марго Джонс была моим самым близким другом, и то, что она нашла мне эту квартиру, было самым чудесным, что она сделала для меня за свою печально короткую жизнь.

Однажды вечером на приеме, устроенном то ли Генри Макилхенни из Филадельфия, знаменитым покровителем искусств, то ли Сэмом Барбером, прославленным композитором, в барочном помещении Американской академии, я познакомился с молодым Гором Видалом. Он только что опубликовал бестселлер «Город и колонна» — один из первых гомосексуальных романов в их длинном ряду. Я не читал его, но знал, что он возглавляет список бестселлеров, и что в нем затрагивается «запрещенная тема». Гор был очень красивым парнем лет двадцати четырех, и меня покорили и его ум, и его внешность. Мы быстро обнаружили, что у нас общие интересы, и проводили вместе очень много времени. Не воображайте только, что я намекаю на роман. Мы просто наслаждались разговорами, вместе веселились, вместе ездили на джипе по городкам «Divina Costiera», таким, как Сорренто и Амальфи.

В Риме зимой 1948 года на улицах было очень мало частных автомашин, и вскоре после моего переселения на Виа Аурора я купил старый джип у американского солдата, отправлявшегося домой в Штаты. Среди бесчисленных болезней машины был прогоревший глушитель, и когда я ехал по Виа Венето, джип ревел, как взлетающий реактивный самолет. Вся улица глядела на меня в ярости, когда я проезжал мимо. Теми ночами, когда Рафаэлло не было на службе, я приобрел привычку не вылезать из этого джипа до самого рассвета — пока не напивался. На рассвете я приезжал на площадь Св. Петра molto umbrlaco, что значит пьяный в стельку, и заставлял джип проезжать через сносимые ветром струи фонтанов — чтобы остудить голову — до тех пор, пока не промокал до нитки, и только потом ехал домой. При сегодняшнем движении в Риме потребовался бы час, чтобы вернуться домой с этой развеселой экскурсии. Частенько я в джипе бывал не один, и мои спутники далеко не так веселились от такого купания, как я. Но тогда, в те дни, Americano мог позволить себе все, что ему заблагорассудится.

Обед у итальянцев занимает три-четыре часа (из-за вина, я думаю, и из-за климата), а после обеда они прямиком отправляются в кровать — это сиеста. И если ты молод, то сиеста почти никогда не проходит в одиночестве, и уж точно никогда, если ты спишь на letto matrimoniale, твои большие окна открываются прямо на улицу, и ты знаешь несколько коротких фраз, вроде «Dove vai?» («Куда идешь?»). Мой циничный американский журналист говорил, что мне нужно знать только две итальянские фразы, чтобы получать полное удовольствие от Рима: «Dove vai?» и «Quanto costa?» («Сколько ты стоишь?»).

Я могу как бы нечаянно опустить большую часть воспоминаний о необычно тесных отношениях между Розой и мной. Некоторые пытливые театральные критики уже подметили, что истинной темой моего творчества является «инцест». У меня с сестрой были тесные отношения, совершенно незапятнанные никаким плотским знанием. Дело в том, что физически мы стеснялись друг друга, между нами не было обычной физической близости того сорта, что наблюдается в семейных отношениях у средиземноморских народов. И все же наша любовь была — и остается — самой глубокой любовью нашей жизни, что компенсировало, наверное, отказ от внесемейных привязанностей.

Как-то вечером, тем же летом, тем джазовым летом, мы, молодые, собрались в домике одной леди среднего возраста, смертельно больной. Она лежала в постели, но не спала. А мы, молодые, начали говорить о сексе, об этой великой тайне, которую только начали постигать. Наша хозяйка позвала нас к своей кровати: «Вы все еще дети…» Она сказала это так нежно и любовно, что мы замолчали и вскоре разошлись, унося с собой великую новую тайну любви, я имею в виду — подросткового секса в наших жизнях. Мы унесли ее от страдающей леди.

Смерть — неотвратимый финал, который мы оттягиваем — в большинстве случаев — так долго, как можем, но который, в конце концов, когда все возможные варианты заканчиваются, должны принять со всей благосклонностью, оставшейся в нашем распоряжении. Все вышесказанное — вполне тривиально для всех, кроме, может быть, твердолобых адептов церкви Христианской Науки. Самую милую фразу о смерти, которую мне довелось прочесть в последнее время, я нашел в книге Стюарта Олсопа «Срок исполнения». Он пишет. «Умирающий нуждается в смерти, как уставший — во сне». Конечно, нуждаться — не обязательно хотеть.