Цитаты из книги Собачье сердце

Гражданам же, в особенности оседлым в Городе и уже испытавшим первые взрывы междоусобной брани, было не только не до юмора, но и вообще не до каких-либо размышлений.

Гнали письма в единственную отдушину, через смутную Польшу (ни один черт не знал, кстати говоря, что в ней творится и что это за такая новая страна — Польша).

У него,кроме страсти и любви к птицам,была еще и страсть к книгам.Здесь же на открытых многополочных шкафах тесным строем стояли сокровища.Зелёными,красными,тисненными золотом и жёлтыми обложками и чёрными папками со всех четырёх стен на Лариосика глядели книги.

Пустые глаза были окрашены в черную ненависть.

За восемью годами гимназии,уже вне всяких бассейнов,трупы анатомического театра,белые палаты,стеклянное молчание операционных,а затем три года метания в седле,чужие раны,унижения и страдания,-о,проклятый бассейн войны...

Валяется на полу у постели Алексея недочитанный Достоевский,и глумятся "Бесы" отчаянными словами...

"Боже-е,боже-е,как тошно и противно.Не буду,клянусь,никогда мешать водку с вином"

Да,пожалуй,все вздор на свете,кроме такого голоса,как у Шервинского

Даже Тальбергу,которому не были свойственны никакие сентиментальные чувства,запомнились в этот миг и чёрные аккорды,и истрепанные страницы вечного" Фауста".

Красота в разных по цвету,смелых глазах,в длинных ресницах.

Всему приходит час.

Мысли ее были непонятны ей самой.

...он...ни о чем не знал, что творится за кремовыми стенами.

Но Рокк вместо ответа опять заслонился руками, и ужас потёк из его глаз.

Дворец-совхоз, словно сахарный, светился, в парке тени дрожали, а пруды стали двухцветными пополам – косяком лунный столб, а половина бездонная тьма.

А ночи чудные, обманчивые, зеленые.

Надвигались июльские сумерки, серость овладела институтом, потекла по коридорам.

Вот, доктор, что получается, когда исследователь вместо того, чтобы идти параллельно и ощупью с природой, форсирует вопрос и приподнимает завесу: на, получай Шарикова и ешь его с кашей.

Но вдруг его яростную мысль перебило. Внезапно и ясно почему-то вспомнился кусок самой ранней юности – солнечный необъятный двор у Преображенской заставы, осколки солнца в бутылках, битый кирпич, вольные псы побродяги.

И исчез май. И потом был июнь, июль. А потом наступила осень. И все дожди поливали этот переулок, и, беспокоя сердце своим гулом, поворачивался круг на сцене, и ежедневно я умирал, и потом опять настал май.