Цитаты из книги Ван Гог

- Давайте сформулируем наш манифест, господа, - предложил Золя, - во-первых, мы утверждаем, что все правдивое прекрасно, независимо от того, каким бы отвратительным оно не казалось. Мы принимает всё, что существует в природе без всяких исключений. Мы считаем, что в жесткой правде больше красоты, чем в красивой лжи, что в деревенской жизни больше поэзии, чем во всех салонах Парижа. Мы думаем, что страдание - благо, ибо это самое глубокое из человеческих чувств. Мы убеждены, что чувственная любовь прекрасна пусть даже её олицетворяет уличная шлюха и сутенер. Мы считаем, что характер выше безобразия, страдание выше изящности, а суровая неприкрытая действительность выше всех богатств Франции. Мы принимаем жизнь во всей ее полноте, без всяких моральных ограничений. Мы полагаем, что проститутка ничем не хуже графини, привратник - генерала, крестьянин - министра, ибо все они часть природы, все вплетены в ткань жизни. - Выпьем за безнравственность и культ безобразия. Пусть этот культ сделает мир более прекрасным, пусть он сотворит его заново! - Тулуз Лотрек. - Какой вздор! - сказал Сезанн. - Вздор и чепуха, - подтвердил Жорж Сёра.

Ни в чем нельзя быть уверенным твердо... Можно лишь найти в себе силы и мужество делать то, что вы считаете правильным. Может статься, что вы ошибались, но по крайней мере, вы сделали, что хотели, а это самое главное. <...> Верьте в себя и не робейте. У каждого есть нечто свое, свой неповторимый характер. И если человек считается с этим, то, чтобы он не делал, в конце-концов бывает хорошо. Вы можете уехать в Лондон и стать там проповедником, или служить в магазине, или крестьянствовать в Брабанте. Чем бы вы не занялись, вы все будете делать на совесть. Я чувствую в вашей натуре что-то очень хорошее, вы станете настоящим человеком. Вероятно, вы не раз будете считать себя неудачником, но в конце-концов выразите себя, и это будет оправданием вашей жизни.

– Винсент! – крикнул Руссо. – Вы знаете, я получил сегодня письмо. Опять надушенное. От той же дамы! Он поравнялся с Винсентом и, размахивая руками, в десятый раз стал рассказывать свою историю. Когда он наконец умолк и вернулся к Сёра, Лотрек сказал Винсенту: – А знаете, что за поклонница у Руссо? – Нет, конечно. Откуда мне знать? Лотрек заржал. – Это Гоген. Он устроил для Руссо любовную интрижку. У бедного малого до сих пор не было ни одной женщины. Гоген месяца два будет бомбардировать его надушенными письмами, а потом назначит свидание. Наденет женское платье и встретится с Руссо на Монмартре в одной и из тех комнат, где есть дырки для подглядывания. Мы все пойдём глядеть, как Руссо подступится в первый раз к женщине. Это будет бесподобно! – Гоген, ты изверг! – Не злись, Винсент, – заулыбался Гоген. – По-моему, это отменная шутка!

Без Винсента ему [Тео] все время чего—то недоставало. Он чувствовал, что оба они как бы были частью единого целого. Вместе они ясно видели свою жизненную цель, а порознь – заходили в тупик. Вместе они понимали смысл жизни и дорожили ею, а сам он, без Винсента, не раз спрашивал себя, к чему все его старания и все успехи? Надо, чтобы Винсент был рядом, тогда жизнь будет полной. И Винсенту он необходим, ведь Винсент настоящий ребенок. Надо его вытащить из этой дыры, поставить опять на ноги. Надо заставить его понять, что он впустую растрачивает себя, надо как—то встряхнуть его, чтобы он обрел новую цель, новые силы.

Винсент вернулся проезжей дорогой на площадь Ламартина, схватил мольберт, палитру и холст и пошел вдоль Роны. Всюду уже зацветал миндаль. Солнце искрилось и сверкало в воде так, что было больно глазам. Шляпу Винсент забыл в гостинице. Солнце пекло его рыжую голову, гнало прочь парижскую стужу, уныние и постылую усталость, какими измучила его столичная жизнь. Пройдя с километр вниз по реке, Винсент увидел подъемный мост, по мосту ехала небольшая повозка, четко рисовавшаяся на фоне голубого неба. Вода была голубая, как в роднике, берега оранжевые, местами покрытые зеленой травой. Женщины в коротких кофтах и разноцветных чепчиках полоскали и колотили вальками белье в тени одинокого дерева. Винсент установил мольберт, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Никто не смог бы удержать в сознании такие краски с открытыми глазами. Винсент совсем забыл и Сёра с его рассуждениями о научном пуантилизме, и проповеди Гогена о декоративности примитивов, и мысли Сезанна об изображении твердых тел, и Лотрековы линии, исполненные желчи и ненависти. Теперь существовал только он, Винсент.