Цитаты из книги The Hippopotamus

– <...> Ты ведь знаешь, наверное, о духе мужчины. Духе, который создает жизнь. Клара хихикнула: – Это ты про что… про сперму?

Насколько я могу судить, не народился еще на свет человек, который радовался бы, увидев меня, просто одним людям удается скрывать это лучше, чем другим.

Существует, однако, и такая вещь, как сила внушения. Один человек может загипнотизировать или в чем-то убедить другого. У нас имеется вера, имеется Гитлер, имеется реклама.

– <...> Если не хочешь лишиться жизни и заслужить мое вечное проклятие, никогда, никогда, ни единой живой душе не говори, что ты еврей. Ты понял? – Но почему же? – Почему? Потому что немцы идут, вот почему. Они говорят, что это не так, но, поверь мне, это так. Когда придут нацисты, они заберут всех евреев. Так что и ты не еврей, и твоя сестра не еврейка. Ты не знаком с евреями, не встречаешься с евреями и никогда с евреями не разговаривал. Ты – Майкл Логан из Уитон-Чейз, Хантингдон.

– Но как они узнали, что ты еврейский? – удивился Альберт, когда Майкл рассказал ему о разрыве с другом. – А им мисс Хартли сказала, в первый же день, – ответил Майкл. – Сказала, что все должны относиться ко мне с тактом, потому что порядочные люди давно уже простили нам убийство Христа.

– Ну писатели! Не такие уж вы и бездельники. Только все ваше дело – приглядываться к людям. Как мило, что он в это верит.

– Мысли, Патриция, – сказал я, – как вы легко можете себе представить, уже начинают выпускать бутоны и булькать в первичном бульоне моего разума, неразвитые и перемешанные, как протозойные формы жизни. Некоторые из хоть на что-то похожих образчиков их могут когда-нибудь эволюционировать в подобия разумных существ, пока же в этом забеге цивилизаций моя планета, похоже, отстает от всех прочих на миллиарды лет. Когда вы говорите «что бы здесь ни происходило», что вы, собственно, имеете в виду?..

<...> повадка Дэвида, хоть ее и нельзя назвать неприветливой, создает ощущение отстраненности, отдельности от стада, разобщенности с ним – если вспомнить слово, к которому прибегла Энни. Для чувствительного, умного ребенка держаться особняком – вещь естественная. Лучше щеголять независимостью, чем рисковать, что тебя оттолкнут. И тут животные становятся желанными друзьями, потому что они никогда не лезут к тебе с оценками.

<...> геморрой – это вечное проклятие евреев. Геморрой да еще матери.

Лошади всегда поражали меня тем, что их подслеповатость и общая тупость нипочем не позволяют точно определить – то ли дело собаки! – как у них обстоят дела со здоровьем.

Будь проклята техника. Будь проклята ты. Будь проклят я и будь проклят любой, кто это проделал.

– Я бы сформулировал этот так, – ответил Тед, – мы все взрослые люди. И даже те из нас, кто верует в Бога, давно покончили с суевериями. Ни один счастливый, уверенный в себе человек не верит ни в духов, ни в телепатию, ни в чудеса. Между тем искусство по-прежнему живо. И это единственное, чего нельзя опровергнуть, напротив, это можно доказать, реально и неоспоримо.

Природа – это куча дерьма, в которой мы народились на свет. Она мила, но к искусству никакого отношения не имеет.

Иисусе, до чего же я ненавижу детей.

В конце концов, целых двадцать лет романы Уэстона подсовывались той же никчемной шелупони под видом литературы, и никто так ничего и не заметил

– Вы-то не еврей, так? – после паузы спросил Дэвид. – К моему сожалению, нет. Если не считать геморроя.

В Норидже ровно пятьдесят две церкви и триста шестьдесят пять пабов. Это означает, что человек в течение года каждый вечер может напиваться в новом баре, а каждую неделю раскаиваться в этом у нового алтаря.

Покажи мне умственно здорового психиатра, и я покажу тебе шарлатана, покажи мне непорочного священника, его преподобие епископ не в счет, и я покажу тебе вероотступника, покажи мне здорового целителя из «Нового века», и я покажу тебе надувалу.

Безоговорочная любовь, которую дают нам животные, любовь без ощущения вины, без отказов, принуждений или требовательности, весьма привлекательна.