Цитаты из книги Atonement

Правда много проще.

Восклицательный знак, пожалуй, следовало вернуть на место. Очевидно, его роль не сводится исключительно к тому, чтобы усиливать интонацию.

Сегодня эти книги сулили ему не приключение и новое начало, но изгнание.

Она была ему вроде сестры, с которой редко видишься.

Отчасти очарование ее снов наяву заключалось в иллюзии, будто она беззащитна перед их логикой.

Этот молодой богатый предприниматель, должно быть, не так уж плох, если способен немало времени посвятить детям.

Чем меньше она была способна сделать, тем больше понимала.

Из-за болезни она давно не дает детям всего того, что требуется от матери. Словно чувствуя это, они всегда называют ее по имени.

Планы Леона неумолимо мельчают с тех пор, как он отказался от верного шанса с помощью отца занять приличную должность на государственной службе и предпочел стать ничтожным чиновником в частном банке, теперь он жил лишь в ожидании выходных, когда можно было с удовольствием снова усесться в свою гребную восьмерку.

– Вы удивительно стильно одеты, – сказал он ей. – Особенно, мне кажется, вам идут эти брюки. Комплимент скорее доставил Лоле удовольствие, чем вызвал смущение, и она легко провела пальцами по ткани там, где были сборки над ее узкими бедрами.

– Лола Куинси. А это Джексон и Пьерро. – Какие у вас замечательные имена. Но как прикажете различать этих двоих? – Меня принято считать более обаятельным, – сказал Пьерро. Это была семейная шутка, к которой прибегал их отец, желая рассмешить тех, кто задавал подобный вопрос.

В твердости его согласных заключалась какая-то немыслимая непристойность, а свистящее окончание словно оповещало весь мир о семейном позоре.

Рука сестры оказалась гораздо тоньше и легче, чем мамина, и мальчик захлюпал носом.

И никакие примеры, почерпнутые из классической литературы, не помогали подавить обиду, и никакие уроки полезной критики не могли сподвигнуть ее на неповиновение. Курение на лестнице в те моменты, когда отец пребывал в министерстве на Уайтхолле, было единственной формой протеста, которую допускало ее воспитание, да и такой «бунт» требовал от нее немалой храбрости.

И не апатия удерживала ее – нередко она бывала неугомонной до раздражения. Просто Сесилии нравилось думать, что ее не отпускают, потому что нуждаются в ней.

Сесилия не могла здесь оставаться, знала, что нужно обдумать планы на будущее, но не делала ничего.

Будучи на два года младше, Брайони чувствовала уязвимость своего положения, тяжесть двухлетнего превосходства кузины, изящно давившей на нее, и собственная пьеса уже смущала ее и казалась жалкой.

Несмотря на то что возможность наказания обсуждалась, это ничуть не снижало его опасности.

Чистота души девушки сомнениям не подвергается и остается незапятнанной, несмотря на то что ей приходилось сталкиваться с окружающим миром, где полно грязи.