Цитаты из книги Архипелаг ГУЛАГ

Он увидит в этом разящий признак профессиональной незаинтересованности тюремщиков (как и всех нас) в делаемом деле.

Хорошо помню, что именно с офицерского училища я испытал радость опрощения: быть военным человеком и не задумываться. Радость погружения в то, как все живут, как принято в нашей военной среде. Радость забыть какие-то душевные тонкости, взращённые с детства.

Военные годы в глубоком тылу были лучшими в жизни Зыкова! Таково извечное и всеобщее свойство войны: чем больше собирает она горя на одном полюсе, тем больше радости высвобождается на другом.

Освобождённый от тягомотины вежливости, он взглядывал круто, говорил неоспоримо, даже не ожидая, что могут быть возражения.

Это совершенно определённо, что не всё, входящее в наши уши, вступает дальше в сознание. Слишком неподходящее к нашему настроению теряется - то ли в ушах, то ли после ушей, но теряется.

Вот что с человеком делают погоны. И куда те внушения бабушки перед иконкой! И - куда те пионерские грёзы о святом Равенстве!

Нарастает гордость на сердце, как сало на свинье.

Правители меняются. Архипелаг остаётся. Он потому остаётся, что этот государственный режим не мог бы стоять без него. Распустивши Архипелаг, он и сам перестал бы быть.

Потеряли мы вкус к социальным объяснениям событий, это у нас— переверташка, когда как выгодно. А дружеский сталинский пакт с Риббентропом и Гитлером? Ахорохоренье молотовское и ворошиловское перед войною? И потом — оглушительная бездарность, неготовность, неумение (и трусливое бегство правительства из Москвы), и по полмиллиона войск, оставляемых в котлах, — это не измена Родине? Не с большими последствиями? Почему же этих изменников мы так бережём в квартирах на улице Грановского?

Ведь это только у революционера его лозунги на губах и сами рвутся наружу, а откуда они у смирного, ни в чём не замешанного обывателя? Он просто не знает, что ему кричать.

А у каждого всегда дюжина гладеньких причин, почему он прав, что не жертвует собой.

«Сопротивление! Где же было ваше сопротивление?» — бранят теперь страдавших те, кто оставался благополучен.
Да, начинаться ему было отсюда, от самого ареста.
Не началось.

Человек, внутренне не подготовленный к насилию, всегда слабей насильника.

Смирная овца волку по зубам.

Интеллигентным языком это долго всё описывать, а народ говорит об обыске так: ишут, чего не клали.

— Я?? За что?!? — вопрос, миллионы и миллионы раз повторенный ещё до нас и никогда не получивший ответа.

Каждый из нас — центр вселенной, и мироздание раскалывается, когда вам шипят: «Вы арестованы/».

В эпоху диктатуры и окружённые со всех сторон врагами, мы иногда проявляли ненужную мягкость, ненужную мягкосердечность.

Но зачем это всё вспоминать? Зачем бередить раны тех, кто жил в это время в Москве и на даче, писал в газетах, выступал с трибун, ездил на курорты и за границу? Зачем вспоминать об этом, если и сегодня всё так? Ведь писать можно только о том, что «не повторится»…

Да никто у нас ничего не помнит! память — самое слабое место русских, особенно— память на злое.