Цитаты из книги Чума. Посторонний

И сразу же, без всяких переходов, спросил, любил ли я маму. Я ответил: – Да, как все.

Кабинет следователя заливало солнце, тюлевые занавески чуть-чуть смягчали слишком яркий свет.

Потом (адвокат) спросил, могу ли я сказать, что в тот день я подавлял в душе свои естественные сыновние чувства. Я ответил: – Нет, не могу, это было бы ложью.

(...) я от природы так устроен, что физические мои потребности зачастую не соответствуют моим чувствам. В тот день, когда хоронили маму, я был очень утомлен и ужасно хотел спать. Поэтому я даже не давал себе отчета в том, что происходит. Однако могу сказать наверняка, что я предпочел бы, чтобы мама не умерла.

Следствие установило, что я «проявил бесчувственность» в день маминых похорон. – Вы, конечно, понимаете, – сказал адвокат, – мне неудобно спрашивать вас об этом. Но это очень важное обстоятельство. Оно будет веским аргументом для обвинения, если я ничего не смогу ответить.

Вдалеке я видел темную глыбу скалы, окруженную радужными отсветами солнца и водяной пыли. Я подумал о холодном ручье, протекавшем за скалой. Мне захотелось вновь услышать его журчание, убежать от солнца, от всяких усилии, от женских слез и отдохнуть наконец в тени.

Я медленно шел к скалам и чувствовал, что лоб у меня вздувается от солнца. Зной давил мне на голову, на плечи и мешал двигаться вперед. Каждый раз, как мое лицо обдавало жаром, я стискивал зубы, сжимал кулаки в карманах брюк, весь вытягивался вперед, чтобы одолеть солнце и пьяную одурь, которую оно насылало на меня. Как саблей, резали мне глаза солнечные блики, отражаясь от песка, от выбеленной морем раковины или от осколка стекла, и у меня от боли сжимались челюсти. Я шел долго.

И вскоре я вернулся на пляж и пошел по его кромке. Кругом было все то же алое сверкание.

Я стоял внизу под палящим солнцем; в голове у меня гудело от жары. (...). Солнце так пекло, что тяжело было стоять неподвижно под огненным ослепительным дождем, падавшим с неба.

Все замерло – и море, и песок, и солнце, и флейта, и ручей.

Раймон отдал мне револьвер, стальной ствол блеснул на солнце.

Мы остались на солнцепеке. (...). Солнце палило нещадно. Свет его дробился на песке и на поверхности моря.

Я ни о чем не думал, шел в сонной одури от знойного солнца, палившего мою непокрытую голову.

Солнечные лучи падали на песок почти отвесно, а на море сверкали просто нестерпимо.

Мы с Мари плыли рядом и чувствовали, как согласованны наши движения, как хорошо нам обоим.

Вскоре я уже не обращал внимания на его привычку – таким блаженным ощущением наполняло меня солнце.

Когда мы вышли, то, верно, из-за усталости да из-за того, что утром я не отворил ставни, яркий солнечный свет ослепил меня, и я зажмурился, как от удара.

Я чувствовал полную опустошенность, и голова у меня немного болела. Закурил сигарету, но она показалась мне горькой. Мари подшучивала надо мной, говорила, что у меня «похоронная физиономия».

Мне казалось вполне естественным устроить маму в богадельню, так как у меня не хватало средств, чтобы обеспечить уход за ней. – К тому же, ей уже давно не о чем было со мной говорить, и она скучала в одиночестве. – Да, в богадельне, по крайней мере, друзья-товарищи находятся.

Тогда Мари задала сама себе вопрос, любит ли она меня? Откуда же я мог это знать?