Цитаты из книги А. Грин. Избранное

... безжизненно, как засохший букет, в пыли и сору встречает нас покинутое жилище.

Она принадлежала к тем немногим поистине счастливым натурам, для которых всё в мире так же просто, как их кроткое благодушие

Однако в состояниях, нам доступных, есть спасительная слепая черта - ничего не видно за ней: туман, от него вбегаем мы в озарённый круг текущего действия.

Никакое объяснение не уничтожит сверхъестественной картинности зрелища.

Есть и будут существовать явления, призрачные без повседневности; о них выслушают и поговорят, но если они не повторятся - веры им не более как честному слову, однажды уже нарушенному.

Независимая и одинокая, она проходила жизнь в душевном молчании, без привязанностей и любви, понимая лишь инстинктом, но не опытом, что дает это, еще не испытанное ею чувство. <...> Этот невозмутимый, холодный мир был заключен в совершенную оболочку.

"Мне хочется жить как бы в несмолкающих звуках торжественной, всю меня перерождающей музыки. Я хочу, чтобы внутреннее волнующее блаженство было осмыслено властью, не знающей ни предела, ни колебаний".

Есть минуты, которых нельзя коснуться без удивления, а может быть, и усмешки со стороны слушателя, во всяком случае, рассказывают их с глазу на глаз, а не в трепете веселого вечерка.

В его черных глазах она увидела нескрываемую, полную радость, и страдание отпустило ее. Не произошло чуда, но весь ее внутренний мир, вся ее любовь, страхи, самолюбие и отчаянные мысли и все волнения последней минуты выразились в такой улыбке залитого румянцем лица, что вся она, со стройной своей фигурой, казалась Рабиду звуком струны, обвитой цветами. Она была хороша в свете любви.

Я ощущал ее личность так живо, что мог говорить с ней, находясь один, без чувства странности или нелепости...

Это был выразительный взгляд влюбленного на божество.

Я слышал стук своего сердца в груди, шее, висках; оно стучало все быстрее и тише, быстрее и тише.

Рыжай женщина, презрительно подбоченясь, смотрела свысока на темноволосую и курила, отбрасывая руку от рта резким движением хмельной твари.

Я выслушал Брауна без смущения. В моей душе накрепко была закрыта та дверь, за которой тщетно билось и не могло выбиться ощущение щекотливости, даже, строго говоря, насилия, к которому я прибегал среди этих особых обстоятельств действия и места.

Ночь прошла скверно. Я видел сны, - много тяжелых и затейливых снов. Меня мучила жажда. Я просыпался, пил воду и засыпал снова, преследуемый нашествием мыслей, утомительных, как неправильная задача с ускользнувшей ошибкой. Это были расчеты чувств между собой после события, расстроившего их естественное течение.

Я вздрогнул, - так стукнула в виски кровь. Вздох - не одного изумления, - большего сложнейшего чувства, - задержал во мне биение громко затем заговорившего сердца.

Легкий ночной ветер, сомнительно умеряя духоту, кружил среди белого света электрических фонарей тополевый белый пух. В гавани его намело по угольной пыли у каменных стен так много, что казалось, что север смешался с югом в фантастической и знойной зиме.

Я был один, в тишине, отмериваемой стуком часов. Тишина мчалась, и я ушел в область спутанных очертаний. Два раза походил сон, а затем я уже не слышал и не помнил его приближения.

Войдя в порт, я, кажется мне, различаю на горизонте, за мысом, берега стран, куда направлены бушприты кораблей, ждущих своего часа; гул, крики, песня, демонический вопль сирены - все полно страсти и обещания. А над гаванью - в стране стран, в пустынях и лесах сердца, в небесах мыслей - сверкает Несбывшееся - таинственный и чудный олень вечной охоты.