Цитаты из книги Трильби. Творчество

прошлое - это кладбище наших иллюзий, где на каждом шагу спотыкаешься о надгробия!

Никакой ад после смерти нас не ожидает, есть лишь тот ад, который мы при жизни сами себе и друг другу устраиваем здесь, на земле, а это мы делаем достаточно жестоко.

... люди умны, терпимы, учтивы, изысканны, или, наоборот, ограниченны, наглы, хвастливы, грубы и вульгарны, красивы или уродливы, грациозны или неуклюжи, скромны или высокомерны независимо от того, к какому классу общества - высшему или низшему - они принадлежат.

Окурок грязный, корочка лимона Совсем другой приобретает вид, Коль под каблук сиятельной персоны Окурок или корка угодит!

Увы, бедное человечество! Малейшее внимание вышестоящих лиц (если они действительно стоят выше) воспринимается как бесценное благодеяние, как высочайшее достижение, как венец славы!

Ничто не оскорбляет так сильно наших неудачливых собратьев, - кто бы они ни были, богема или добропорядочные буржуа, - как наша внезапная близость с так называемой знатью, с маленькими лордами и леди нашего маленького мирка! Им легче простить нам даже нашу славу и те радости, которые ей сопутствуют, чем наши светские связи, - их уязвленные сердца полны тогда чувством горького унижения.

Если бы мне удалось убить его двоюродного брата сэра Оскара, и его пятерых сыновей (Уинны мастера на сыновей), и семнадцать внуков, и четырнадцать двоюродных братьев ( с их многочисленным мужским потомством), которые стоят между Таффи и его наследственным баронетством со всеми владениями, он смог бы стать сэром Таффи, а милую Бланш бывшую Багот величали бы "миледи". Сие массовое смертоубийство в стиле Шекспира вряд ли вызвало бы у меня угрызения совести!

Домашний очаг нам милее всего!

Жизнь не только забава, а это очень жаль, право! Но какая разница, если все-таки на свете хорошо живется!

Кстати, за свои грехи бедные женщины тяжело расплачиваются здесь, на земле, видит бог! Конечно, если только это не русская императрица вроде Екатерины Великой или не какая-нибудь знатная дама, а сред них много грешниц! Или же не гениальная артистка, как мадам Рашель! Или Жорж Санд!

Какой позор, какой страшный позор, что для мужчины одни законы, а для женщины совсем другие... Бедные, слабые женщины... бедные, нежные, любящие создания, их всегда преследуют мужчины, мучают их, губят и топчут.

Красота не имеет пола в глазах художника, поглощенного своей работой, будь то красота мужчины, женщины или райская красота ребенка, самая чарующая из всех

Теперь, когда меня принялись хвалить враги, - кому же как не друзьям на меня нападать!

Оказывается, можно пережить самого себя; сколько меланхолии в жизни старого художника, сошедшего со сцены ещё до своей смерти!

Любви утехи длятся миг единый, Любви страданья длятся долгий век...

В конце концов среда, к которой мы принадлежим, кажется нам всегда наиболее симпатичной и близкой, даже если это преступная среда. Нигде в другом обществе нас не принимают столь радушно и приветливо; наибольший успех мы имеем все-таки в своей среде, если у нас есть хоть какие-либо данные для этого; а память о нас живет там дольше, чем за ее пределами (если, конечно, мы оставляем по себе хоть какую-то память).

Действительно, глуп тот мужчина, который плохо отзывается о своей любовнице, как бы подла она ни была: разве он может знать наверняка, что не женится на ней впоследствии?

Как он был прав, не пуская к себе ни одной женщины! Эти негодницы всегда как-нибудь да одурачат вас!

Да, да, воздух нашей эпохи отравлен, это конец века, эпоха разрушения, свергнутых памятников, перепаханной сто раз земли; все это испускает запах тления! Можно ли хорошо себя чувствовать в такой обстановке? Нервы развинчены, сказывается нервная болезнь века, искусство приходит в упадок; кругом сутолока, анархия, личность затравлена, загнана в тупик... Никогда люди столько не спорили и так мало не понимали, как сейчас, когда они начали претендовать на то, что все знают.

Но вдруг они приходили к совсем другому заключению: муки голода нестерпимы! И потому спешили в английскую столовую на улице Мадлен (в самом конце, по левую руку). Там в течение часа или более они восстанавливали свои силы и угасший патриотизм при помощи английского ростбифа, запивая его элем, закусывали домашним хлебом, приправляли живительной, язвительной, жалящей желтой горчицей и зверским хреном и заканчивали пир вкуснейшим пирогом с яблоками и острым чеширским сыром.