Цитаты из книги Почерк Леонардо

В Китае содержание престарелых родителей лежит на плечах сыновей. Поэтому рождение дочери – это несчастье. Новорожденных девочек сплошь и рядом просто кладут на ближайшую обочину.

Гимнастика вытягивала все силы, кожа на ладонях трескалась, мозоли кровоточили. Главная мечта после занятий: доползти до общаги и – в койку. Вот жонглерам хорошо: отойдут в уголок и кидают, как заведенные. А чего не кидать: стой себе, клешнями шевели.

А финики все падают в траву, так же исправно, как и тысячи лет назад, насыщая птиц, муравьев, жуков, и заодно уж и человека.

Мотоцикл, понимаете, суровое дело – мы скорость развиваем далеко за двести, а это значит, что любой майский жук, если в физиономию врежется, может выбить тебя на землю.

Борина виолончель небрежно привалена к стене в темном закутке общего коридора. Иногда она расчехлена и интимно, зазывно поблескивает румяным лакированным бедром. Так на парижской улице Сен-Дени, расчехленные и заспанные, поблескивают лакированным бедром утренние проститутки, небрежно приваленные к стене.

Как-то появился на кухне в старом кафтане с оторванным правым рукавом. Дядя Жора спросил его: «Что за непонятный полупердин, товарищ Фающенко?» И тот ответил: «Шо ж тут непонятного, Жорик. В эту руку мне холодно, а в эту, рабочую, жарко…»

Потому что если ты идешь на футбол, надо быть как все: грызть семечки, орать, свистеть в два пальца и выкрикивать фамилии и имена игроков. И о судье не забывать: его, конечно же, на мыло.

Папа однажды объяснял, как человека режут и зашивают, а потом вытягивают нитки. Три куклы были зарезаны и выпотрошены Нютой после его увлекательного рассказа.

Карандаш – это тебе не вилка и не нож, то – предметы обиходные, заканчиваются на самих себе, тупо служат коротенькой задаче. А карандаш, это… из него проистекает стихия новых слов, и каждое – как почка, что раскрывается, становится свечкой каштана, сливается в дивную пышную крону…

...Грань между словами внутри и словами произнесенными стиралась...

Принц и принцесса, Гай и Герда, впечатались в горячечное воображение девочки. И через тридцать лет родив единственную дочку, она сначала хотела назвать ее сразу двумя именами, слепив их в радужное кольцо: Гайгерда. Потом, увидев, как скривился муж, тяжелый заика, махнула рукой и усекла мечту.

Сейчас иногда подумаю: в какой безумной стране жили - не описать!

Я просто смотрел, как она черпает ложечкой мороженое и кладёт на оранжевый язык, и смешно так посасывает кончик ложки.

Говорила: интеллигентов я из вас сделать не мечтаю, но хоть не стыдно будет, ежели где рот раскроете.

• Пять процентов! - восклицала она. - В ваших тесных головах должно остаться пять процентов того, что я даю, - и я могу спокойно умереть.

Да бросьте вы, какой там ураган. Каждый сам себе выбирает свой ураган... Я предпочел жить и... ждать...

Кто смотрится в тебя, моя радость, кто в тебе отражается? Эти вопросы считай риторическими. Надеюсь, ты хранишь мне верность? К черту верность тела! Только возвращайся ко мне время от времени. Только возвращайся, ради бога...

Плохо представляю, когда к тебе попадет это письмо, и уж точно не надеюсь, что ответишь. Во всяком случае, твое молчание предпочитаю твоим инопланетным зеркальным письменам, что всегда накрывают меня каким-то гулким ментальным ужасом. Когда же мы свидимся?

Никто не собирался тебя обидеть, никому дела нет до твоей боли.

И пахла очень авторитетно: многолетний засол духами «Сирень» перешибал даже могучую вонь старых креветок в стеклянной витрине буфета.