Цитаты из книги Лови момент

- Обычная жизнь - на дне со всеми? Сам ты не мог решить, какая реальность реальна? Как всякое рациональное суждение, скажет тебе любой философ, это поверяется общим опытом.

- Славы, Господь, от ангелов требуй. Глуп человек, глупее не сыщешь. Глупость и грех - его жизненный жребий.

Бесцеремонность начинается там, где кончается неприкосновенность.

- Если же сознание неотчетливо представдяет себе, для чего жить, для чего умирать, -- оно способно только казниться и глумиться над собой.

- Правильно и необходимо одно: чтобы мы занимались другими людми, а они - нами.

- Так, давай держаться чего-то надежного. Я убежден что только чувство братства делает людей человеками. Именно в этом пункте я грешен перед Богом, который дал мне человеческое назначение.

- Но человеческая жизнь мудрее всех своих моделей, в том числе и остроумных немецких моделей.

Человек может себя сказать: - Сегодняшнего дня буду говорить правду. Но правда его слышит и убегает, прячется, не дав себя высказать. В человеческом жребий есть что-то смешное, и цивилизованный разум высмеивает свои собственные идей.

- Тебя втоптали в грязь. Это правда. Но это кончилось. И тебя надо кончать с этим. Раз и навсегда.

В древние времена гений человеческий объявлялся в основном метафорически. Теперь он действует фактически...

- Вздумайся! - писал он себе в блокнот. (...) Демографы прикинули, что число живущих сейчас, в нынешнем веке, составляет по меньшей мере половину всех живших.

Этот револьвер стрелял только мысленно.

Нить жизни напрягалась в нем, опасно выбрировала. Он не боялся, что она оборвется: он боялся не сделать того, что должен сделать.

- Что нужно, чтобы сердце стало каменным?

- И движется меж звезд и миров, очеловеченная наша планета от пустоты к пустоте, песчинка, мучимая своей неприкаянностью. Неприкаянностью?

- Солнце -- как знак прививки против всесветного распада.

Он надоел себе. Книжный недоросль.

- Этот грустный человеческий казус, эта мрачнаватая оболочка, эти отверделые черты смирения перед судьбой человечьей, это прелестное лицо -- оно выявляло отзывчивость тончайшей маминой души на величие жизни, изобильной горем, смертью. Да-да, конечно: она была красивая.

- (...) И тут кухню входила мама. От своего одра она через весь дом шла к этой двери с пробивавшиися внизу светом. Во время болезни ее подстригли -- и сразу неузнаваемо изменились глаза. Нет, иначе: обнажилась правда. -- Сынок, это смерть.

- Я в долгу перед силами, сделавшими меня человеком. Но где это! Где это человеческое, ради чего только и стоит выживать!