Цитаты из книги Улица ангела

Говорят, англичане нашего поколения не любят работать. Однако никак нельзя сказать, что они не ищут работы и не домогаются ее.

Когда она особенно старалась, налегая на губную помаду и не жалея пудры, придающей лицу «восточный тон», вздергивая брови так высоко, что это причиняло ей боль, люди осведомлялись, как она себя чувствует, высказывая предположение, что ей нездоровится.

Она происходила из здоровой семьи, постоянно жившей в деревне, и, быть может, поэтому обладала чудесным даром претворять поглощаемую ею скверную пищу в здоровую и жизнерадостную плоть.

Сказать о Гоусе, что он «подвыпил», было все равно, что ничего не сказать, ибо в таком состоянии он бывал постоянно.

Утренний завтрак перед уходом из дому Стэнли всегда съедал так быстро, что желудок его почти тотчас забывал об этом, и к десяти часам Стэнли уже ощущал внутри пустоту, а около двенадцати — настоящую физическую боль.

Стэнли принялся за свои утренние обязанности с презрительной миной человека, сознающего, что он достоин лучшей участи.

Ирония миссис Кросс приняла теперь столь устрашающие размеры, что эта почтенная особа вся тряслась, и голове ее грозила опасность оторваться от туловища.

— Ты лучше принимайся за работу, как всякий честный, порядочный мальчик, и никому больше не рассказывай, что намерен шпионить за людьми, иначе попадешь в беду. Что ты думаешь, люди захотят терпеть такое?

войдя в последнюю комнату, так энергично принялась за работу, что целых десять минут была окутана облаком пыли. Когда уборка была окончена, в комнате, правда, нашлось бы очень мало предметов, очищенных от пыли, но зато почти все они по крайней мере переменили прежнюю свою пыль на новую, налетевшую, может быть, из самого дальнего угла.

Дальше идет табачная лавка Т. Бенендена, окно которой все уставлено бутафорскими пачками папирос и табака, давно уже переставшими делать вид, будто в них имеется что-либо, кроме воздуха. Впрочем, здесь, в доказательство предприимчивости Т. Бенендена, выставлены и две-три вазочки с пыльным и сухим табаком, а под ними выцветшие буквы стыдливо лепечут: «Особая смесь по нашему собственному рецепту. Освежающая и приятная. Почему бы вам ее не испробовать?»

— Загребете кучу денег и разбогатеете, а? — Нет, это дело слишком чистое. Но кое-что мне перепадет, конечно.

В Англии разводят теперь больше всякой никому не нужной канители, чем разводили в России и в Турции до проклятой войны. А мы ведь, бывало, смеялись над этими странами, называли их отсталыми.

Первые две ночи плавания он упорно декламировал на четырех языках длиннейший монолог из гетевского «Фауста», чтобы доказать, что он — человек культурный.

— Все читает, читает, читает! — саркастически воскликнула миссис Кросс. — И на что только люди тратят время! Что они находят в этих книгах, ума не приложу!

Вы знаете, как в больницах: если они и знают правду, они ее вам не говорят.

«Он был не большой охотник до чтения, один из тех читателей, которые в библиотеке рассматривают книгу на расстоянии вытянутой руки, весьма недоверчиво, как будто ожидая, что вот-вот какая-нибудь фраза с грохотом взорвется»

«Во второй половине дня стало немного уютнее, но очень скучно, и время тянулось медленно, плелось к половине шестого, как оглушенный ударом слон»

Когда на следующий день мистер Смит, борясь со сном, открыл глаза, в окно смотрело темное дождливое утро, одно из тех, которые, подобно гигантским бомбам, наполненным грязной водой, разрываются над несчастным Лондоном. При первом признаке приближения таких напастей следовало бы переводить все часы на три часа назад, чтобы люди могли оставаться в постели до тех пор, пока не истощится ярость стихий.

Тарджис, этот молодой человек без работы, без будущности, без надежд, с увлечением погрузился в ту, понятную только двум, бессвязную болтовню, которая у косноязычной молодежи нашей страны сигнализирует половое влечение и интерес друг к другу.

она смотрела на них с насмешливым пренебрежением, ибо была неспособна увидеть в этом метании озабоченных и неопытных пассажиров символ всей нашей жизни.