Цитаты из книги Поющие в терновнике

Взгляд был добрый, но какой-то отрешенный, словно этот человек против воли слишком много видел на своем веку и давным-давно умудрился заглушить в себе способность что-либо чувствовать.

Будь в этих восторженных взглядах и воркующих голосах примесь похоти (он не умел подобрать иного слова), его бы это безмерно смущало, но нет, восторги вызваны иным чувством, тут просто отдают дань восхищения редкой красоте.

- … Это вам на память обо мне. Он протянул руку - рука чуть дрогнула, постоял минуту, глядя на полураскрывшийся цветок на ладони.

• Мэгги, никакие напоминания о тебе мне не нужны ни теперь, ни впредь. Ты всегда со мной и сама это знаешь. Мне все равно не скрыть это от тебя, правда?
• Но иногда все-таки хорошо, если памятку и потрогать можно, - наставала Мэгги. - Достанете ее, посмотрите - и она напомнит вам такое, о чем вы иначе можете и позабыть.

Что важнее – подлинная Мэгги или та, какой она ему кажется?

Она говорила так гладко, так правильно, до странности чопорно – то была речь благородной особы, столь воспитанной и образованной, что ни живое чувство, ни единое образное слово не скрашивали эту речь.

...я всерьёз воображала, что одолею Господа Бога. Но ни одной женшине на свете не одолеть Бога. Ведь он мужчина.

Она подняла на него глаза и из глубины страдания улыбнулась ему; была в этой улыбке безмерная, беззаветная, ничем не сдерживаемая любовь, еще не ведающая запретов, что вынуждают женщину скрывать свои чувства.

- Гордость - не лучший спутник одинокой жизни.

• Не воображай, будто ты выставишь ее за дверь и займешь ее место.

И она только твердила себе: все пройдет, время исцеляет все раны, - но не верила в это. Почему так больно и ничуть не становится легче?

Надо затолкать то, что случилось, куда-нибудь в самый дальний угол сознания - и не ворошить, не вспоминать.

Мэгги слишком хорошо скрывала свое отчаяние. давние уроки она усвоила прочно, самообладание у нее было потрясающее, гордость неслыханная. Никто не должен знать, что с нею происходит, она не выдаст себя до конца.

Никто не знал, о чем Стюарт думает: он, как и Фиа, был не щедр на слова и никогда ни о чем не высказывал своего мнения. И еще он умел как-то чудно затихать, будто замирало в неподвижности не только тело, но и душа, и сестре, с которой они были погодки, казалось, он куда-то уходит, куда больше никому нет доступа.

И ни разу за все годы, что мы женаты, ваше преподобие, ни единого разу она не пожаловалась, и не засмеялась, и не заплакала. Только в самые-самые секретные минуты, когда мы с ней вместе, видно, что Фиа не бесчувственная, и даже тогда она ни словечка не скажет.

Драться! Он ведь не знал иного способа излить боль и гнев — и когда валил противника с ног, ему слышалось, могучий голос твердит уже иную песню: «Убей! Убей! Убей!»

Совершенство в чем бы то ни было - скука смертная! - сказала Мери Карсон. - Что до меня, я предпочитаю топливу несовершенства.

Забылась боль, забылась святая церковь, забылся бог.

А все же память не осязаема, как ни старайся, подлинное ощущение не верешь, остается лишь призрак, тень, грустное тающее облачко.

-Бр-р! Вот так участь! - смеялся Дэн. - Представляешь, ты еще наполовину живая, а другую половину уже кто-то переваривает.

— Нет, не сегодня. В губы, Ральф! В губы, как будто мы — любовники! В ярком свете люстры, где ради праздника зажжены были четыреста восковых свечей, она увидела на его лице отвращение, он невольно отпрянул, — и ей страстно захотелось умереть, умереть сейчас же, сию минуту

«левши же — дьяволово семя»