Цитаты из книги Корабль дураков

Он совсем разволновался, угнетало ощущение, что в мире миллионы недочеловеков, безмозглых смертных тварей, из которых даже порядочный прислуги не сделаешь, и однако их становится всё больше, и эта огромная масса всеподавляющего, всеотрицающего зла угрожает править миром.

- Иногда я говорю легкомысленней, чем думаю и чувствую, - сказала Дженни. - Такая у меня несчастная привычка. От неё почти все мои беды...

- Да неужели вы ничего не замечали? Это же всё прямо у вас на глазах вышло!

• А я не смотрела, - сказала миссис Тредуэл.

Смерть, смерть! - сказала она, и её захлестнул первобытный неодолимый ужас, как бывало в детстве, когда она боялась темноты. Фу, какая нелепость, сказала миссис Тредуэлл, встала, отшвырнула журнал; вспомнились - когда-то взрослые рассказывали ей утешительный вздор о том, как это приятно - тихо и мирно стареть; она тогда сказала наотрез: она вовсе не намерена стареть, пусть даже тихо и мирно. И она верила в то, что говорила, вот что значит быть ребёнком!

... если знаешь, каким недугом, страдает человек, почти всегда можно сказать, какую форму приняли его пороки и добродетели.

- Бросьте вы всё на свете раскладывать по коробочкам и перевязывать ленточками! - яростно сказала она. - Прекрасный способ свалить с себя ответственность за несчастье, которое принёс другому. Вечная ваша присказка: она, мол, сама этого хотела, я только пошёл ей навстречу... вот уж нравственное тупоумие, вы и сами это знаете.

Один старый учитель, я его знал, когда был совсем мальчишкой, всегда говорил: " Мы исправляем зло и обращаем во зло правое".

Людям очень приятно иметь священное и высоконравственное право ненавидеть друг друга. А подлинная основа религиозных споров - политика...

Ведь первое и самое страшное последствие даже самого простого нервного "срыва" - утрата любви и людского сочувствия, когда вдруг оказывается, что ты всем чужой и от всех отрезан.

Да, конечно, время идёт и разрушает человеческий организм, но долг каждого человека - не ронять своего достоинства, не терять разума и ограничивать свою жизнь теми рамками, которые определены возрастом.

Все они такие упитанные, каждый сыт и доволен на свой лад, и никакой иной пищи ему не требуется. Будут лениво посиживать в своё удовольствие, и не сядешь молчаливо рядом, точно изголодавшееся животное, чья пища - ветер бесплодных грёз наяву, горький безмолвный разговор с собой, который без конца вгрызается в мозг; и не станешь некстати вслух нести всякий вздор - совсем чужая, глядя на на них глазами мертвеца из-под маски вполне, в общем-то, недурной плоти.

Но я хочу жить ясно и просто, говорить, что думаю, если да, значит да, а если нет - нет, и чтобы меня так и понимали, без дураков. Неннавижу половинчатость, полуправду, нелепые ложные положения, надуманные чувства, наигранную любовь, раздутую ненависть. ненавижу самодовольных и самовлюблённых. Я хочу, чтобы всё было прямо и открыто, или уж, если всё запутано, всё вкривь и вкось, я хочу это видеть так, как есть. А иначе всё мерзко, и жизнь моя мерзкая, и мне за неё стыдно.

Ну почему всё ни с того ни с сего идёт наперекосяк? И оба, как всегда, понимали, что не будет этому конца, потому что, в сущности, не было и начала. Они топчутся по кругу этой вечной ссоры, точно кляча на привязи: опять и опять всё то же, пока не выбьются из сил или не одолеет отчаяние.

- Наверное, это чудесно – плакать от радости!