Цитаты из книги Отверженные. Том 2

Перепрыгнуть через забор, сломать ветку, стянуть несколько яблок - для ребенка это шалость, для взрослого проступок, для каторжника преступление.

Люди влиятельные, они щедро раздают своим приспешникам, фаворитам и всей этой умеющей подделаться к ним молодежи богатые приходы, каноникаты, места архидиаконов, попечителей и другие выгодные должности, постепенно ведущие к епископскому сану. Продвигаясь сами, эти планеты движут вперед и своих спутников, - настоящая солнечная система в движении!

Скудость материальных благ родит духовную и умственную мощь; тяжкие испытания вскармливают гордость; несчастья служат здоровой пищей для благородного характера.

Жизнь, несчастье, одиночество, заброшенность, бедность - вот поле битвы, выдвигающее собственных героев, безвестных, но иной раз превосходящих доблестью самых прославленных.

Сосредоточенность на одном предмете родит пассивность, которая, не будь она бессознательной, могла бы сойти за философию. Человек начинает опускаться, катиться вниз, сходить на нет, даже разрушаться, почти незаметно для самого себя.

Этим трем девочкам всем вместе не было и двадцати четырёх лет, а они уже олицетворяли собой человеческое общество: с одной стороны - зависть, с другой - пренебрежение.

...Разлученные обманывают разлуку тысячью самообманов, в которых есть все же нечто реальное. Им не разрешают видеться, между ними не допускают переписки; они изобретают множество таинственных способов, чтобы дать знать о себе друг другу. Они шлют друг другу пение птиц, аромат цветов, смех детей, свет солнца, вздохи ветра, лучи звёзд – всю вселенную.

Есть такие разлуки, которые как будто протекают спокойно, но они полны отчаянья

Есть зрелища величественнее моря, это - небо; есть зрелище величественнее неба - это человеческая душа.

Свободное время от этих дел и своих служб он посвящал нуждающимся, больным и скорбящим; оставшееся время он посвящал работе: копал землю в саду, читал или писал. Все эти занятия он называл одним словом: "садовничать". "Ум человеческий - это сад", - говорил он.

«Ваше "любите друг друга" - глупость». «Что ж, – ответил епископ, не вступая в спор, – если это глупость, то душа должна замкнуться в ней, как жемчужина в раковине.» (И он замкнулся в ней, жил в ней и вполне удовлетворялся ею, отстраняя от себя грозные проблемы)

Толпа - старый Нарцисс, влюблённый сам в себя и потому рукоплещущий посредственности. Громадная способность, создающая Моисея, Эсхила, Данте, Микеланджело или Наполеона, признаётся единогласно толпой за каждым, достигающим своей цели, какова бы ни была эта цель.

Благочестивый человек, живущий в состоянии исступленного самоотвержения, представляет опасное соседство; он может заразить вас неизлечимой бедностью, параличом сочленений, полезных для повышения, и, наконец, может сообщить вам более самоотречения, чем вы того желаете, - от такой чумной добродетели сторонятся.

Имейте удачу - и Вас сочтут великими.

- Ваше преосвященство! Давайте побеседуем. Когда сенатор и епископ смотрят друг на друга, они не могут не перемигнуться. Мы с вами - два авгура. Сейчас я сделаю вам одно признание: у меня есть своя философия. - Вы правы, - ответил епископ. - Какова у человека философия, такова и жизнь. Как постелешь, так и выспишься. Вы покоитесь на пурпурном ложе, господин сенатор.

«Подозрения — то же самое, что морщины. У ранней юности нет ни подозрений, ни морщин.»

«Лучший признак любви — это умиление, подчас становящееся почти невыносимым.»

«— Не извольте кашлять, сударь. Я не хочу, чтобы вы кашляли без моего разрешения. Очень нехорошо кашлять и мучить меня этим. Я хочу, чтобы ты был здоров, потому что, если ты будешь болеть, я буду очень несчастна. Что со мною тогда будет?»

«Уступать — одно из благородных свойств женщины».