Цитаты из книги Спокута

...but a final act of kindness, a stand against oblivion and despair, to let my lovers live and to unite them at the end. I gave them happiness...

Жаль, конечно, что у него такая внешность: верхняя половина лица похожа на захламленную мебелью спальню.

В наши дни совершенно невозможно судить об уровне образования человека по тому, как он говорит, одевается, какие у него предпочтения в музыке.

Те люди, которые больны серьезно, которые страдают душевными расстройствами, действительно принадлежат к мной, низшей расе.

Я всего лишь умираю, затухая, погружаюсь во мрак небытия.

Эпоха чётких ответов миновала вместе с эпохой характеров и сюжетов.

Охваченная печалью, настроенная на прощание, Брайони позволила себе задержаться у окна. Маме сорок шесть – глубокая старость. Настанет день, и она умрет.

...оставалось лишь обойти правду молчанием, оттолкнуть ее, навсегда забыть, не требовалось даже заставлять себя поверить в чужую сказку – верить нужно было лишь в то, что она ни в чем не уверена.

Темнота оставалась ничем – она не имела ни субстанции, ни формы и была не более чем отсутствием света.

Мир спустил своих собак Злобных наций в Божий мрак.

У Сесилии промелькнула мысль, что ей нравятся его глаза – их радужки состояли из оранжевых и зеленых крапинок, удивительно отчетливых в солнечном свете.

- Прочесть фразу и понять ее - одно и то же; это как со сгибанием пальца: нет ничего между. ©

– То, что я сделала, чудовищно. Я не жду прощения.

– Можешь не беспокоиться, я никогда тебя не прощу.

Воображение само по себе источник тайн: начиная писать рассказ, нельзя было никому ничего говорить.

В конце, концов, человек оценивает себя по тому, как к нему относятся окружающие.

Головы практиканток оказались в определенном смысле пусты, система защиты рухнула, так что им ничего не стоило признать безоговорочный авторитет старшей сестры. Она заполняла их опустошенные умы, не встречая никакого сопротивления.

жалость к себе требовала полной отдачи, только в уединении Брайони могла вдохнуть жизнь в душераздирающие детали, а сейчас она уйти не могла.

Тернер приложил руку к нагрудному карману. Это стало своего рода ритуалом. Письмо на месте. Еще одна крупинка на вторую чашу весов. Вера Робби в то, что имя его может быть обелено, была такой же искренней и простодушной, как любовь.

«Я никуда не уеду, – заверила она его в первом же письме по возвращении из Ливерпуля. – Я буду ждать тебя. Возвращайся». И повторила это дважды, чтобы он запомнил. Отныне этими словами заканчивалось каждое письмо Сесилии к Робби во Францию. Были они и в последнем, которое пришло накануне того дня, когда объявили приказ отступать на Дюнкерк.