Цитаты из книги Кысь

Вот как я есть Федор Кузьмич Каблуков, слава мне, Набольший Мурза, долгих лет мне жизни, Секлетарь и Академик и Герой и Мореплаватель и Плотник, и как я есть в непрестанной об людях заботе, приказываю. Тута у меня минутка свободная выдалась, а то цельный день без продыху…

"Ведь глаз - он такой: он сам на сторону съезжает, в чужое упирается, иной раз аж вываливается."

...а нам, малым да сирым, в ночи на крыльце стоять, вдыхать морозную тьму, выдыхать тьму чуть теплую, переступать с ноги на ногу, задирать личико к далекому небесному Веретену, слушать, как слезы мороженым горошком шуршат, скатываются в заросли бороды, слушать, как молчат черные избы на черных пригорках, как поскрипывают высокие деревья, как ноет метельный ветер, как доносит порывами - чуть слышно, но явственно - далекий, жалобный, северный голодный вой...

Такие все раскрасавицы - хоть сейчас портки долой да шутки с ними шути ©

Впрочем, я «культурного» читателя наизусть знаю, надоел он мне, я сама такая. Мне интереснее читатель дикий, невежественный, чтобы мозг был как заросший пруд. Таинственный, как шимпанзе или удод.

Мюмзики и Нострадамус. Интервью газете «Московские новости»

А Бенедикт ему со слезой: вам-то хорошо рассуждать, слова всякие говорить, Никита Иваныч! вот вы хотите прошлое восстанавливать, столбы ставить, пушкина из дерева резать, а что у меня это прошлое на заднице болтается, а мне жениться надо, дак вам нипочем!

Нам нужен кант в груди и мирное небо над головой.

Матушка то хохотать, то всхлипывать, то ей МОГОЗИНЫ из ума нейдут, то вдруг: зачем бы это Сирень пропала; Сирень - это вроде цветов таких, на деревьях, сказывают, росла, и запах от нее был знатный.

Зазевался на красавицу, что мимо семенила, тындых! - и в столб врезался. О-о, чтоб в вам всем и так, и разэтак, и переэтак! Понаставили не знай чего, блин!..

духовный неандерталец, депрессивный кроманьон!

- "Я сидел у окна в переполненном зале, где-то пели смычки о любви..." Как вы думаете: смычки - это что? - Какие-нибудь девчонки бедовые?!

Ну, из себя они, как мы, обычные: старик седой, в лаптях, старушка в платочке, глазки голубенькие, на голове - рожки.

..как колодцы, как камни, как чёрные дыры в чёрной черноте, как провалы в никуда, в морозное безмолвие, в ночь, в забвение, в смерть, как долгое падение в колодец, вот как во сне бывает, - падаешь и падаешь, и нетути дна, и сердце становится всё меньше, да меньше, всё жальче да туже. Господи!..

- Свобода... вроде собраний? - Покажи-ка. Вроде так... Ну да. Значит, чтоб когда соберутся, чтоб свободно было. А то набьется дюжина в одну горницу, накурят, потом голова болит, и работники с них плохие. Пиши: больше троих не собираться. - А ежели праздник? - Все равно. - А ежели в семье шесть человек? Семь? Тесть плюнул. - Что ты мне диалехтику тут разводишь? Пущай тогда бумагу подают, пеню уплатят, получают разрешение. Пиши! Бенедикт записал: "больше троих ни Боже мой не собираться".

Вот сидит он на крыльце, курит, смотрит, как небо гаснет;вот уж воздух синий становится, холодный; тишина подступает, как если б одеяло кто на уши наложил. В траве прошуршало – и опять тишина. Понизу все синим-синё,а вверху ровно, желто светится, догорает; а по желтому то розовым мазнет,то,глядь, серое облако веретеном протянется, повисит-повисит, малинову кромку поверху себя пустит, да и померкнет, и нетути его. Будто кто пальцами водит,зарю размазывает.