«Настя» — это литературный гипноз, от которого невозможно оторваться, даже когда хочется зажмуриться. Сорокин берёт самый уютный и обволакивающий русский язык, знакомый нам по тургеневским усадьбам и бунинским рассветам, и наполняет его таким содержанием, от которого кровь стынет в жилах. В этом и заключается главный фокус, почти фокус иллюзиониста с тёмным подтекстом. Слог здесь не просто оболочка, а самостоятельное действующее лицо, безупречное, музыкальное и дотошное до последней запятой. Когда читаешь про серо-голубое затишье перед рассветом или про то, как влажная лавина утреннего воздуха бесстыдно затекает под сорочку, ты физически чувствуешь эту прохладу и свежесть. Ты расслабляешься и доверяешь тексту, как доверяешь томику Чехова перед сном. И именно в этот момент полного доверия автор наносит удар.
Тот самый изысканный и пластичный слог, который только что рисовал усадебную идиллию, оказывается способен с той же холодной эстетичностью описывать, как на коже заживо запекаемой девочки натягиваются и лопаются волдыри. Это написано тем же пером, что и пейзаж с кувшинками, и от такого смещения оптики возникает жуткое, почти гипнотическое головокружение. Происходящее похоже на разглядывание анатомического атласа, нарисованного кистью Левитана. Ты понимаешь, что перед тобой расчленёнка, но нечеловеческая красота исполнения не даёт отвести взгляд. Ты смотришь, как поток коричневого сока хлынул на блюдо, а автор тут же, будто с холодной усмешкой, переключается на бутоны белых роз и невинно белеющие речные лилии, прикрывающие наготу. Это столкновение мерзкого и эстетичного рождает уникальный читательский опыт: тебя мутит, но ты читаешь дальше, потому что фраза выстроена слишком безупречно, чтобы её пропустить.
Парадокс «Насти» в том, что сюжет здесь архаичен до примитивности: люди просто съедают человека. Это древний, как мир, страх, знакомая с детства сказка про Бабу-ягу и печь. Но реализован он через сложнейшую оптику постмодернистской прозы. Простота происходящего — в животном ужасе, в грубой физиологии и запахе жареного мяса. Сложность же кроется в бесконечных отсылках к философии Ницше, в латинских цитатах, в напряжённых спорах о «преодолении пределов» и в тончайшей игре с языком русской классики. Представьте, что деревенский маньяк вдруг заговорил изысканным языком Набокова — дико, правда? Но именно этот дикий контраст и держит внимание мёртвой хваткой, заставляя искать ответ на вопрос: зачем нужна вся эта красота, если финалом становится лишь кал и чёрная жемчужина в клюве сороки?
В тексте живут призраки великих предшественников, но Сорокин каждого доводит до логического, пугающего предела. От Набокова здесь унаследована любовь к глянцу и игре с читателем, однако вместо изящной двусмысленности «Лолиты» нам подсовывают каннибализм как образец высокого штиля. Если Набоков — это шахматная партия, то Сорокин — русская рулетка со слогом. От Тургенева и Бунина взята сама плоть языка, их умение видеть мир объёмно и сочно, но если у классиков природа была храмом, то здесь она становится равнодушным и плотоядным сообщником печи. От Салтыкова-Щедрина — беспощадность сатиры, только смех здесь направлен не на глупость чиновников, а на чудовищную готовность интеллигенции оправдать любую мерзость высокой идеей. А от Кафки — особый ужас обыденности, та самая тоскливая скука гостей, которым в течение трёх часов решительно нечем заняться, пока в печи жарится Настя.
В итоге «Настя» предстаёт текстом, который невозможно рекомендовать с чистой совестью, но и забыть который решительно нельзя. Он оставляет в душе подвешенное состояние, где восхищение мастерством писателя граничит с физической оскорблённостью от прочитанного. Сорокин доказывает, что русский литературный язык способен описать всё что угодно, даже самое бесчеловечное, и сделать это ослепительно красиво. И от этой мысли становится по-настоящему неуютно, потому что за красивыми словами о прогрессе и преодолении пределов может скрываться что угодно. Даже печь на заднем дворе усадьбы.
И теперь, пожалуй, стоит сказать прямо и без прикрас: это очень страшный и местами мерзкий текст, который способен испортить настроение на несколько дней, а то и недель вперёд. Его не стоит открывать особо впечатлительным людям — тем, кто плачет над грустными фильмами и долго переживает из-за новостей. Сцены в печи и за обеденным столом описаны так подробно и сочно, что богатое воображение нарисует картинку, от которой будет очень трудно избавиться, она будет стоять перед глазами, когда вы закроете их, пытаясь уснуть. Категорически не советую читать этот рассказ родителям, особенно тем, у кого есть дочери-подростки. В тексте убивают и съедают шестнадцатилетнюю девочку, и срабатывающий животный инстинкт защиты будет примерять этот ужас на собственного ребёнка, а это прямой путь к бессоннице и тревоге. Лучше обойти книгу стороной и людям с чувствительным желудком, ведь в ней очень много про мясо, соки, волдыри, кишки и запахи. Если вас подташнивает от вида сырой курицы в супермаркете, даже не думайте браться за этот текст. И уж точно «Настя» не для тех, кто ищет в книгах отдых, уют и положительные эмоции. Здесь нет ни капли добра или света. После прочтения вы не станете радостнее, скорее — злее и подозрительнее, и, возможно, навсегда разлюбите описания природы у Тургенева. Это проверка психики на прочность, и если вы не уверены в своей внутренней броне, лучше поставить на полку «Тёмные аллеи» Бунина — там та же красота слога, но без людоедства и расчленёнки. Думаю, что Сорокин — автор для тех, кто готов платить за интеллектуальное удовольствие очень высокую цену в виде душевного покоя. Стоит ли оно того, каждый решает сам.
4 понравилось
