Цитаты из книги Идиот. Бесы

Люди боязливы лишь перед тем, что прямо угрожает личным их интересам.

Вообще в каждом несчастии ближнего есть всегда нечто веселящее посторонний глаз.

Общее молчание. Взгляды всех вновь обратились на Ставрогина и Верховенского. - Верховенский, вы не имеете ничего заявить? - прямо спросила хозяйка. - Ровно ничего, - потянулся он, зевая, на стуле. - Я, впрочем, желал бы рюмку коньяку. - Ставрогин, вы не желаете? - Благодарю, я не пью. - Я говорю, желаете вы говорить или нет, а не про коньяк. - Говорить, об чём? Нет, не желаю.

Да я, может, в том ни разу с тех пор и не покаялся, а ты уже свое братское прошение мне прислал. Может, я в тот же вечер о другом совсем уже думал, а об этом...

- Положим, вы жили на луне, <...> вы там, положим, сделали все эти смешные пакости... Вы знаете наверно отсюда, что там будут смеяться и плевать на ваше имя тысячу лет, вечно, во всю луну. Но теперь вы здесь и смотрите на луну отсюда: какое вам дело здесь до всего того, что вы там наделали и что тамошние будут плевать на вас тысячу лет, не правда ли?

Мы, русские, ничего не умеем на своём языке сказать... По крайней мере до сих пор ничего ещё не сказали...

высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами. высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят.

Это ваши лучшие чувства, чего вы стыдитесь их? Ведь только сами себя мучаете.

как можно было соединить такое истинное, прекрасное чувство с такою явною и злобною насмешкой?

Я сначала не понимала и смеялась, а теперь люблю “рыцаря бедного”, а главное, уважаю его подвиги.

человек, способный иметь идеал, <..>раз поставив себе идеал, поверить ему, а поверив, слепо отдать ему всю свою жизнь. Это не всегда в нашем веке случается.

Времени верь – всё пройдет! Лучше теперь одуматься, чем потом…

проглядывали в ней и еще некоторые совершенно странные наклонности: заявлялась какая-то варварская смесь двух вкусов, способность обходиться и удовлетворяться такими вещами и средствами, которых и существование нельзя бы, кажется, было допустить человеку порядочному и тонко развитому.

“Самое большое, – думал он, – будет то, что не примут и что-нибудь нехорошее обо мне подумают, или, пожалуй, и примут, да станут смеяться в глаза… Э, ничего!” И действительно, это еще не очень пугало; но вопрос: “что же он там сделает и зачем идет?” – на этот вопрос он решительно не находил успокоительного ответа

О, как вы будете стыдиться своего поступка!

Ты всё еще сомневаешься и не веришь мне; не беспокойся, не будет ни слез, ни просьб, как прежде, с моей стороны по крайней мере. Всё мое желание в том, чтобы ты был счастлив, и ты это знаешь; я судьбе покорилась, но мое сердце будет всегда с тобой, останемся ли мы вместе, или разойдемся

гордость “оскорбленной и фантастической женщины” доходит уже до такого исступления, что ей скорее приятнее выказать раз свое презрение в отказе, чем навсегда определить свое положение и достигнуть недосягаемого величия

всё было впереди, время терпело, время всё терпело, и всё должно было придти со временем и своим чередом.

Бог необходим, а потому должен быть.