Отзывы о книге Чевенгур

Нет, товарищи, я так не могу. Сколько раз слышал я в этой жизни - "Ах, Платонов, ах Платонов! Ах, Платонов, ах, Платонов". И вот прочитал третью его книгу, и получается, что не ах, а "Ох, Бобик сдох".

Простите, великодушно за столь резкое суждение, тем более, мало подкреплённое конкретными высказываниями. Я вообще придерживаюсь того, что если уж поставил книге две звёздочки, то не надо её громко и долго критиковать. Это хорошие книги заслуживают убедительных слов, чтобы и другим захотелось почитать. А двойка - она, в конце концов, более субъективна, и ставя её, я вовсе не преследую цель убедить массу народа не читать. А уж если я захочу убедить не читать, поставлю одну звезду.

Но я отвлёкся. Не стану вдаваться в подробности, почему Платонова трудно читать, и в чем мои претензии к его языку и к его стилю. Промолчу про идейные противоречия между его ранним и поздним творчеством.

Вкратце остановлюсь только на двух вещах. Первая - это цель написания. Вот прочитаешь иных авторов, и понимаешь, что он хотел сказать, и ради чего писал. Первый имел в виду то-то и то-то, второй считал себя вселенским Учителем, и потому навязывал всем своё мировоззрение, а у третьего просто настроение было запредельное (возможно, он даже анаши обкурился), и он решил написать что-то в духе этого настроения. Так вот, про Платонова я так и не понял ни цели его повествования, ни цели даже самого процесса написания. Хотя, тот же самый Чевенгур объёмен, и трудно даже предположить, что не худая, прямо скажем, книжка, может быть столь бессодержательной.

А второе - это его персонажи. Сколько я не пытаюсь понять психологию его героев, я вижу в них каких-то недочеловеков. Не в том смысле, что это моральные уроды или недоношенные в утробе матери. Нет, просто я в них не вижу реальных человеческих черт. Души в них нет. Вроде они и не схематичны, но всё же есть в них что-то бездушевно-диковатое, живуче-глуповатое.

А поскольку таких людей и в жизни плохо переношу (точнее, не переношу никак), то и в книгах нечего мне с ними пересекаться. И потому прощайте, товарищ Платонов.

Как у нас-то в раю жить весело...

Хотите кромешного ангста, мрачного абсурда, одухотворённого стимпанка и постапокалиптических пейзажей? В этом смысле «Чевенгур» снова может прозвучать современно. Чем силён роман, так это атмосферой, главное не задохнуться. Почему-то самой лучшей иллюстрацией к нему мне представляется клип, причём весь целиком — и текст духовного стиха, и картинка, особенно панорама рая, — это именно то, что видишь и чувствуешь, когда попадаешь в Чевенгур.

Не знаю, что там с Дон-Кихотом, философской трилогией, антикоммунизмом и необольшевизмом, однозначно одно: солнечный город Чевенгур расположен в той особой платоновской вселенной, где каждая травка разумнее наивного человека, а человек живёт, страдает и мучается. Работает для добычи себе пропитания, страдает и мучается. Идёт на поиски лучшей доли, страдает и мучается. Строит коммунизм, страдает и мучается. При всех погодных, социальных и политических изменениях по крайней мере одно в жизни человека остаётся неизменным.

В этом и неотъемлемый минус романа: он нескончаемый и сплошной, как пустынная дорога. Идёшь, идёшь, уязвляешь душу страданиями человечества, и точно знаешь, что если у этой дороги и есть конец, то не будет там ни отдыха, ни утешения.

Глубокая революционная ночь лежала над обречённым лесом.

Сколько себя помню, у нас с сестрой всегда были абсолютно разные литературные вкусы, но, на удивление, мнение на эту книгу у нас одинаково. И выразить его можно всего лишь парой слов: "аццкая хрень". Да простят меня собратья-филологи, наставившие "Чевенгуру" пятёрок. Но это же просто невозможно читать!

Ну да, Платонов молодец. Показал читателю всё то, чего сам насмотрелся во время революции, и свои любимые паровозы, конечно же, не преминул вставить в текст. И стиль написания, само собой, соответствует примитивному мышлению его персонажей. Да еще и звучит так правдоподобно, что проникаешься атмосферой, в которой существуют герои.

Но, простите меня, искусство ведь не ограничивается тем, что просто выводит гвно на поверхность! Где в "Чевенгуре" выполняется эстетическая функция искусства? И лично я согласна с Брехтом, утверждавшим, что помимо поучительности и изобразительности, в литературе должна быть и хоть какая-то малая часть развлекательной функции! Читатель должен получить хоть какое-то удовлетворение от прочитанного. Простого гвна он и в своей жизни насмотрелся немало, незачем его еще и в книге топить в нем. Ох, простите за обсценную лексику, но это единственные слова, которые подходят к содержанию "Чевенгура".

Прочитаешь, и хочется вслед за бобылем утопиться в пруду от бессмысленности всего сущего.

P.S. Моё мнение об этой книге таково: жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на Платонова.

1. Коммунизм как апокалипсис.

Если бы Кафка родился в советской России, бросил читать Маркса на полпути, но всё равно попытался построить коммунизм, у него мог бы получиться «Чевенгур». Этот роман — грандиозный, сюрреалистичный, местами невыносимо тяжёлый. Роман - утопия. Роман - кошмар. Роман - загадка. Философская притча. Платонов создал текст, который невозможно просто прочитать: его надо расшифровать, как древнюю рукопись, написанную пьяным философом на языке, где каждое слово значит не то, что кажется.

Главные герои — Саша Дванов и Копёнкин — бродят по послереволюционной России в поисках «настоящего коммунизма». В городе Чевенгуре он, кажется, наконец наступил: здесь «отменили труд», «уничтожили буржуев» (то есть всех, у кого есть хоть какая-то собственность), а солнце светит «по социалистически». Почему-то деревня в несколько домов, в романе названа городом.

Но чем дальше, тем очевиднее: Чевенгур — это не утопия, а антиутопия, причём настолько абсурдная, что даже сами герои не понимают, живут они при коммунизме или уже после конца света.
Платонов доводит революционные идеи до логического (или алогичного) предела: если «всё общее», то почему люди голодают? Если «эксплуататоров нет», то кто тогда эти «пролетарии», которые ничего не производят?

Философия здесь — не в стройных теориях, а в разваливающемся на глазах мире, где даже смерть воспринимается как «техническая неполадка».

2. Язык: когда слова живут своей жизнью.

Главный враг читателя «Чевенгура» — не сюжетная запутанность, а язык Платонова. Его предложения похожи на инструкции, написанные сумасшедшим инженером:

> «Солнце уже било в полдень, но время было не настоящее, а какое-то другое, может быть, будущее или вовсе несуществующее».

Персонажи говорят так, будто слова только что изобрели и ещё не договорились, что они значат. «Душа обязана трудиться» — но что это за труд? «Жизнь прошла мимо» — но куда именно?

Это не недостаток, а фишка Платонова: его язык — пародия на советский новояз, где высокие идеи превращаются в бессмыслицу.

Платонов мастерски издевается над революционным пафосом.
В Чевенгуре:
- «Буржуев расстреляли, но они не сопротивлялись — видимо, недобуржуи какие-то».  Пикантность расстрела: В расстреле участвуют чекисты, почему-то расстреливая буржуев в горло.

- «Коммунизм наступил, но еды нет — значит, он ещё не совсем настоящий».
- Главный революционер Саша Дванов спит в гробу, потому что «так удобнее думать о вечности».

Это чёрная комедия абсурда: герои так искренне верят в свою правоту, что даже их безумие кажется логичным.

3. Отсутствие логики: или она просто другая?

Сюжет «Чевенгура» не развивается — он блуждает, как его герои. Сначала кажется, что роман о революции, потом — о поиске смысла жизни, а в итоге — о том, как любая идея, доведённая до предела, уничтожает сама себя.

Логики нет, но в этом и смысл: мир после революции потерял причинно-следственные связи.
- Если «завтра наступит коммунизм», то зачем сегодня работать?

- Если «все равны», то почему одни командуют, а другие умирают?

- Для чего эпизод , где некий москвич Сербинов, оплакивая умершую мать на кладбище, вступает в сексуальую связь с недавно познакомившейся Софией?

- Зачем постоянное упоминание Розы Люксембург?

- Почему люди говорят так странно и делают совершенно нелепые поступки. И автором делается сноска для объяснения всех глупостей и ненужностей в романе. "Так мы же работаем не для пользы, а друг для друга". То есть Чевенгур это город для счастливых людей и бесполезных вещей?

Зачем в городе постоянно жгут костёр, чтобы не перевелся огонь ?

Вывод: книга, которую невозможно забыть (даже если очень хочется)

«Чевенгур» — это роман-лабиринт, из которого нет выхода. Он раздражает, восхищает, доводит до отчаяния и заставляет смеяться сквозь недоумение.

Плюсы: гениальная философская глубина, уникальный язык, чёрный юмор.

Минусы: читать очень тяжело (но это не Платонов виноват, это реальность такая).

Итог: если вы готовы к тексту, который ломает мозг, но оставляет ощущение, что вы прочитали что-то важное (хоть и не до конца поняли что) — «Чевенгур» для вас. Если нет — ну, значит, вы «недобуржуй», и Платонов вас уже заклеймил.

Оценка: ★★★★☆ (4 из 5, потому что пятую звезду Платонов сам отменил как «буржуазный пережиток»). Советовать к прочтению не буду. К перечитыванию тоже не готов.

P.S. Если после прочтения у вас не болит голова — значит, вы что-то пропустили. Перечитайте ещё раз. Или не надо.

Издательство "АСТ" по традиции лепит на все свои издания "Чевенгура" репродукцию мунковского "Крика"*, но это неправильно: "Криком" следовало бы украсить "Котлован" - там, действительно, вся земля как будто корчится в агонии невыразимой жути; в "Чевенгуре" же она предстает перед читателем притихшей, отмучившейся - и по этой монотонной мертвой земле, как по пепелищу, оставшемуся после пожара революции, странствуют одинокие советские дон-кихоты в поисках человеческого тепла и социализма (который, может, где-нибудь уже нечаянно получился). НЕЛЬЗЯ не заметить, что Маркес закончил "Сто лет одиночества" ровно через тридцать лет после того, как Платонов написал "Чевенгур"; стало быть, Андрей Платоныч не только стал автором одного из лучших образцов сюрреалистической литературы (вторая часть "Котлована"), вряд ли зная многое о европейском сюрреализме, но и предвосхитил маркесовский магический реализм на несколько десятилетий. Потому что перекликается действительно очень многое**: ирреальная атмосфера, странные герои - чего стоит один только Копенкин, бороздящий просторы новорожденного Советского Союза на богатырском коне по кличке Пролетарская Сила во имя своей Прекрасной Дамы Розы Люксембург, - фантастическое переосмысление реальных исторических событий (и там, и там - гражданская война, кстати), полубессюжетная монотонность повествования, замыкающий кольцо финал, с которым все словно возвращается на круги своя. Да и тема одиночества, в конце концов: она тут в каком-то смысле одна из основополагающих - все здесь сироты, все одиноки и чего-то ищут, а попытки объединиться и породниться никак не удаются до конца - и в конце концов даже и это незрелое, хрупкое единство чевенгурцев сметается с лица земли почти что стихийной силой. Очень-очень мощно, круто и вообще.

*впрочем, я давно заметила, что в издательстве "АСТ" готовящиеся к изданию книжки никто не читает, а "Чевенгур" они еще и дивной аннотацией снабдили про судьбу страны в осколке жизни одного человека и бла-бла-бла. **тут даже есть персонаж, который ест землю!

Разбираясь и вытирая пыль на книжных полках своего профиля, обнаружила, что у меня в прочитанных не отмечен роман А. Платонова «Чевенгур». А ведь читала, читала. Читала после того, как второй заход с «Котлованом» оказался неудачным, а программно-школьная «Корова» вызывала рвотные рефлексы. А роман, на удивление, понравился. Он не был лёгким, он не был прозрачным. Но тот самый пресловутый стиль и язык Платонова в этот раз завели меня по дорогам в Чевенгур слишком далеко. Чевенгур – горд-мечта, город-вымысел, дорога к которому – это путь познания себя. Наивный (и тем счастлив) ГГ Саша Дванов отправляется в путь в поисках коммунизма, всеобщего счастья и обретения истины. Дорога долгая и для читателя порой утомительная. Но в её преодолении немного помогает особый платоновский язык, его интереснейшие словечки, за которыми иногда скрывается такая ирония, а иногда вселенская грусть. Наверное то, что я взрослела на грани двух эпох, когда всю историю вывернули наизнанку, сыграло здесь свою роль. Это был какой-то другой взгляд на то, что когда-то было идеалом: завоевания революции, созидание новой жизни. Взгляд со стороны и изнутри одновременно. Не каждому писателю это удаётся. Давать жанровую характеристику роману не возьмусь, ибо сделать это очень сложно. Платонов мастерски совместил всё и понемногу, и из этого многожанрового клубка выглядывают и сатира, и драма, и фарс и много ещё чего. К сожалению, человеческая память не у всех универсальна. Я уже почти не помню всего романа как единого целого. Но ощущения остались. Какие-то грустные, даже тревожные. Перечитывать вряд ли возьмусь, а вот что-то другое у Платонова … а почему бы и нет?

Вот вот зашумит Чевенгур коммунизмом

Чувство после прочтения осталось двоякое. Платонов это действительно явление. Мрачный юмор просто неповторим. Если интересна тема обустройства советского общества 20-х годов прошлого века, то читать просто обязательно и можно разбирать на цитаты.

– Президиум предлагает принять единогласно, – заключил председатель опытным голосом. ... Все подняли руки – одновременно и вертикально, обнаружив хорошую привычку.

Когда читал создалось впечатление что практически все персонажи не только печально-юродивые, а в добавок еще и сумашедшие. Относительно адекватных персонажей (и то наверное чтобы читатель сам не потерял здравый смысл в дурдоме поиска социализма на ощупь) - от силы можно найти двух-трех человек.

Утром Шумилин догадался, что, наверное, массы в губернии уже что-нибудь придумали, может, и социализм уже где-нибудь нечаянно получился, ...

Ирония, сарказм и драма. Минусы - сильно затянуто, местами нудновато.

«Дванов заключил, что этот бог умен, только живет наоборот; но русский - это человек двухстороннего действия: он может жить и так и обратно и в обоих случаях остается цел».

А.Платонов, «Чевенгур»

Роман Андрея Платонова "Чевенгур" - это скала, карабкаясь на которую легко сорваться. Сорваться, потому что это очень прямолинейное произведение, при этом переполненное подчас парадоксальными образами. Образы вырастают не только из фигур повествования, но из свойственного писателю использования слова в непривычном, но понятном из контекста значении. В своей прямолинейности роман обнажает то, что многие авторы не могли вскрыть при помощи самых красивых и гладко сложенных образов – загадочную русскую душу во всей ее эклектичности и противоречии. Добрую, язвительную и несуразную.

«Чевенгур» перекликается с несколькими важными романами XX века. Ни на что не похожий, будто вырванный из почвы, роман Платонова – это «Сто лет одиночества» в эпоху до, во время и после революции, обрусевшее произведение Маркеса, главный герой которого – крестьянский доктор Живаго, ожидаемый в булгаковской Москве Софьей Александровной. Эта Соня напоминает другую мудрую героиню – из Достоевского, который, в довершение переклички, становится героем «Чевенгура» (один из персонажей решил, что при коммунизме каждый может зваться, как ему угодно). Продолжая литературные параллели, можно сравнить лошадь Пролетарскую силу, верой и правдой прослужившую Копенкину, с Росинантом Дон Кихота. Коммунистическое парнокопытное выдумано Платоновым как антоним клячи Сервантеса. Пролетарская сила продолжает свой путь, даже когда все пролетарии побиты и изувечены. Это могучее и верное создание прошло через все произведение и покинуло его, направляясь к безлюдному Чевенгуру после прощания с Александром Двановым.

За прямотой мифа автор прячет панораму человеческой жизни. Практически нет жизненных вопросов, которые не затронуты в романе, а между тем, смещая акценты с народа на загадочный город Чевенгур, Андрей Платонов пишет одно из точных описаний наследников славян и скифов. Бездомные сироты, живущие с недостатком любви, компенсируя его трудом («в труде каждый человек превышает себя»), находят город, в котором можно жить с относительным счастьем. Лишенные, в первую очередь, отцовского воспитания, герои романа ищут черты родителя в окружающих людях. Затем вместо жен они находят матерей, сестер и дочерей. Платонов не рисует шарж на новоиспеченных коммунистов – он вскрывает многовековую боль. Носители этой боли безлики, в большинстве не удостаиваются описания, но отчетливо вырисовываются из своих поступков. Объединяет их одно: «…как ни зол, как ни умен и храбр человек, а все равно грустен и жалок и умирает от слабости сил». При определенном положении труда и отношений между людьми трудно описать роль религии в «Чевенгуре». С одной стороны, храмы используют как самые паршивые здания, мужики тащат кресты с кладбищ, чтобы разжечь печь, но с другой – эпизод с богом ставит под вопрос правильность всех деяний людей. «Попомни меня, - сказал бог и опечалился взором. – Вот мы навсегда расходимся, и как это грустно - никто не поймет. Из двух человек остается по одному! Но упомни, что один человек растет от дружбы другого, а я расту из одной глины своей души». Грустная платоновская ирония в том, что богом именуют человека, который так себя называет. Финал книги показывает, что бог был прав, а отрекшиеся от него большевики и крестьяне – нет. И через новую боль и новые ошибки они пришли к этому.

Герои книги - жители охваченных «пламенем» революции деревень и славного коммунистического города Чевенгур - скорее не люди, а рыбы. Но эти рыбы не способны плавать. Отец Александра Дванова (безымянный рыбак, не оставивший сыну даже фамилию – та Саше досталась от отчима) не выдержал такой жизни и прыгнул в озеро Мутево – и поплыл! – только ко дну. Он же чуть ранее скажет Захару Павловичу, который после его смерти будет заботиться о Сашке: «Гляди – премудрость. Рыба между жизнью и смертью стоит, оттого она и немая и глядит без выражения». В конце книги большинство рыб выбросятся на берег. Одни – веря в правое дело коммунизма, другие – как Симон Сербинов – оттого, что революция лучше их, как и наступивший коммунизм. Сербинов считал, что «похож на камень в реке, революция уходит поверх его, а он остается на дне, тяжелым от своей привязанности к себе». Концовка романа, как и вся композиция, хаотична, но выверена и точна. Начавшись недалеко от озера Мутево, «Чевенгур» завершает свое повествовательное течение там же, недалеко. Это слово только условно отражает положение в пространстве, но очень точно характеризует разные точки на российском просторе. Разрозненный путь героев – Двановых (Саши и Проши, шедших туда порознь), Копенкина, Чепурного и прочих – замедлялся по приближении к загадочному Чевенгуру. В самом городе время будто остановилось. В определенный момент единственным, кто работал и являлся примером рабочего, было солнце. Равняясь на него, жители Чевенгура стали делать различные поделки и чинить дома ради товарища. Ради Якова Титыча Гопнер латает крышу, а потом совместным трудом в городе они стараются построить мельницу и машину для переработки солнечного света в электричество. Остывающая революция вернула крестьян к их привычному труду - созданию таких вещей, как деревянные сковородки, которые отчего-то в огне не горят. Феноменальный мужицкий труд, который перекликается с лесковским «Левшей». Тот герой, конечно, не свет в электричество перековал, но блоху в подковы обул. Затянувшаяся стадия подготовки чевенгурцев к атаке неизвестного врага напоминает компьютерную игру. Книжная версия Civilization позволяет героям создавать новые механизмы, заготавливать оружие. Однако, как часто бывает, игрок-пацифист, привыкший к равномерному развитию, в столкновении с внешним расчетливым агрессором терпит фиаско. Созерцательное и динамичное сражение за Чевенгур заканчивает коммунистическую часть истории. Переходя от схватки к схватке, Платонов выжигает из жизни своих героев, как муравьев солнечным светом при помощи лупы. Каждый погиб таким, каким был – с той толикой человеческого в рыбьей сущности чевенгурца. И в завершении Дванов на Пролетарской силе отправляется обратно к озеру Мутеево, находит удочку, забытую тут в детстве, и едет прочь. Тут же сходятся желание покойного Копенкина увидеть Прошу Дванова со слезами на глазах (капиталистический коммунист Чевенгура, расчетливый с самого детства) и просьба Захара Павловича найти Сашу. Теперь Проша, узнавший коммунизм, отказывается от рубля - «Даром приведу». Укрепляя слова с каждой жизнью и событием, Платонов строит величественный мавзолей словам «Человеку нужен человек и это главное». Для того чтобы понять это, каждый герой романа прошел через определенные лишения и смерти.

Мифический в своем иносказательном реализме роман, лишенный интеллектуального размышления о судьбах и нравах. Нравы и судьбы разворачиваются без лишних комментариев, в тишине существующих, мыслящих и стремящихся быть друг рядом с другом рыб-сирот.

Эта удивительная фантазия Платонова, похожа на какую-то русскую "Эврику" а-ля Эдгар По, только бесконечно лиричнее и грустнее, с размахом "Сна смешного человечества" Достоевского : печальный апокриф грядущего, в котором вся история человечества, проносится на нескольких страницах. Огромная заря, накреняется колоколом, зачерпывает ночь, и в этой тёмной пустоте, Земля, языком ударяется в зарю : вся природа, словно мать, немо кричит о чём-то, но её не слышат. Что-то в жизни полыхает огнём безумия, но так далеко, что это кажется тихой путеводной звездой, и ночь представляется "песнею звёзд".

Нежный, печальный ребёнок, и его любящая мать. Прижаться к тихому теплу матери, смотреть на холодный свет звёзд, плеск листвы за окном, и бояться заснуть, ибо вдруг, вот сейчас, в мире сбудется, свершится на миг что-то самое главное. Голубые, чистые сны ребёнка, и тёплая, словно бы целующая улыбка матери, наблюдающая, как в её ребёнке свершается чудо :

тёмные, неудержимые, страстные силы мира входили в его душу, и превращались в человека.

Что-то грозное, звёздное проносилось в душе, и к этим силам тянулась душа, обнимала их, росла в небо, в звёзды. Но проснувшись, душа забывала об этом. Но мать улыбалась чему-то, целуя глаза своего ребёнка, в которых отразились небо, солнце и что-то ещё... Мальчик вырос, со всем напряжением нежности, полюбил девушку. В душе, между двумя душами, начало сбываться, прорастать в мир нечто чудесное, вечное... Но любимая умерла, и руки, словно крылья, опустились. Вспомнились тёмные, звёздные силы в душе. Захотелось восстать на природу, бога, их холодные, чёрствые, окаменевшие истины - словно бы доставшиеся нам от другой, погибшей вселенной, - немо белеющие из тёмного тела земли, изгибами крыльев мёртвых ангелов, словно допотопными силуэтами бивней. Далее события принимают черты пароксизма философии и души. События, в которых сон Раскольникова и Легенда о великом инквизиторе, полыхнут на миг, и сорвутся, отдалятся нежно накренившимися звёздами, и солнце тихо поцелует Землю. Но душе героя рассказа и этого мало : ради любимой, ради спасения её души из смерти природы, она готова всё сокрушить на своём пути, переделать самый лик земли и человечества, снизойти Орфеем в ад хаоса, на который, словно стихшая музыка звёзд, будет разложен весь мир, и из этой изначальной, просиявшей тишины, создать новый мир без ада и бога, но мир божественный, с неугасимым жаром любви, в которой бы слилось всё человечество, чтобы цветы, звёзды, люди... обратились, вернулись в состояние ликующего света, пронзающего всё и вся. И для чего было замыслено это грандиозное переустройство мира и бунт, какой не снился Прометею и Люциферу? Да чтобы душа воссоединилась с душою любимой, о чём-то немо говорящей из грустного света, ставшего цветами, звёздами, зорями... Кадр из короткометражки Александра Петрова "Сон смешного человека", по одноимённому рассказу Достоевского.

Саундтрек к рецензии

Дописывал рецензию под звучащий в голове саундтрек к фильму "Пекло" ( 2007). Общий фон музыки и трейлера, думаю, подойдёт и к рецензии. Пульс музыки и рецензии совпадает.

Перегиб на месте

- А что такое коммунизм, товарищ Чепурный? – спросил Жеев. – Кирей говорил мне – коммунизм был на одном острове в море, а Кеша – что будто коммунизм умные люди выдумали… Чепурный хотел подумать про коммунизм, но не стал, чтобы дождаться Прокофия и самому у него спросить.

Чевенгурцы – население небольшого степного городка; население наивное, эдакие взрослые дети, вообразившие свой Чевенгур земным раем, исповедующие коммунизм… Нет-нет, не бегите в ужасе, вообразив это конъюнктурным совковым романом: в Союзе его не печатали несколько десятков лет, не говоря уже о травле автора.

Коммунизм Платонова – это прежде всего товарищество, щедрость на дружбу. Коммунизм Платонова – нечто естественное, изначально – в идеале – присущее человеку, а потому не нуждающееся в насильственном, да и вообще в каком-либо насаждении сверху. Он и «пролетариат» звучат едва ли не с каждой страницы, но не сыскать в романе героя, который хоть сколько-нибудь знаком с работами Карла Маркса. Судите сами, могло ль сие прийтись по нраву советской цензуре.

Тогдашнему руководству страны были не ко двору и занятия чевенгурцев, точнее – их отсутствие: немногочисленные жители существуют «для души», не возделывают земель, не производят машин; они уповают на горячий диск солнца, согревающий землю, что позволяет им питаться – в буквальном смысле слов – подножным кормом. Товарищи живут дружно, сооружают друг для друга глиняные памятники, самостоятельно доставляют письма друг друга до мест назначения, упразднив почту… Это и многое другое в той или иной степени позволяет согласиться с мнением Горького:

«При всей нежности вашего отношения к людям, они у вас окрашены иронически, являются перед читателем не столько революционерами, как «чудаками» и «полоумными». Не утверждаю, что это сделано сознательно, однако это сделано, таково впечатление читателя, т.е. – мое».

Коробило еще, пожалуй, то, что при всей своей наивности герои жестоко расправляются с «буржуями»; хотя, надо признать, что особым рвением по данному вопросу отличаются в среде чевенгурцев не все, а главным образом – Пиюся и горячительный Копенкин. Моменты, напротив, пришедшиеся по душе:

Отцы и дети. Трогательнейшая линия привязанности Саши Дванова к рано и добровольно ушедшему папе, обещание ребенка «умереть к нему» - близко, близко… Горячая любовь к Саше отчима Захара Павловича, собиравшегося даже в случае смерти время от времени откапывать приемного сына, чтоб побыть вместе. Неприкаянные, мятущиеся души чевенгурцев, к слову, сплошь и рядом сиротские.

Поезда. В первой половине романа их особенно много: мастеровитый, на все руки Захар Павлович устраивается работать в депо, а Платонов, будучи сыном железнодорожника, искусно живописует прелести работы с металлическими красавцами паровозами.

Мастерство. Покончив с книгой, я намеренно полезла сопоставить даты рождения автора и создания романа – оказалось, Платонов работал над «Чевенгуром» в возрасте 27-30 лет, тогда как мне казалось, будто писатель был старше годков эдак на 20: различные точки зрения , чувства, свойства натуры, истории жизни героев переданы столь достоверно, что, кажется, Платонов перебывал прежде в шкуре каждого из них, а когда б ему было успеть?..

Но при всем персонажном изобилии больше всех, да и, наверно, единственно полюбилась мне могучая лошадь по имени Пролетарская Сила, на которой путешествовал Дон-Кихот от русской революции Копенкин, стремящийся в Германию, к своей мертвой Дульсинее – Розе Люксембург.