Цитаты из книги Мы

Все это - пустяки, и все эти нелепые ощущения -бред, результатвчерашнего отравления.. Чем: глотки зеленого яда - или ею?

Все это – пустяки, и все эти нелепые ощущения – бред, результат вчерашнего отравления… Чем: глотком зеленого яда – или ею? Все равно.

Я стал стеклянным. Я увидел – в себе, внутри. Было два меня. Один я – прежний, Д-503, нумер Д-503, а другой… Раньше он только чуть высовывал свои лохматые лапы из скорлупы, а теперь вылезал весь, скорлупа трещала, вот сейчас разлетится в куски и… и что тогда?

— Нет, слушайте... — говорю я. — Представьте, что вы на древнем аэроплане, альтиметр 5000 метров, сломалось крыло, вы турманом вниз, и по дороге высчитываете: «Завтра — от 12 до 2-х... от 2-х до 6... в 6 обед...» Ну, не смешно ли? А ведь мы сейчас — именно так!

И вот, блаженно и пьяно, я иду по лестнице вниз.

Тихонько, металлически-отчетливо постукивают мысли; неведомый аэро уносит меня в синюю высь моих любимых абстракций.

В такт сыпались тысячи ног, миллионноногий левиафан, колыхаясь, плыл мимо. А я — один, выхлестнут бурей на необитаемый остров, и ищу, ищу глазами в серо-голубых волнах.

Переднее окошко поднято, ветер, сохнут губы, поневоле их все время облизываешь и все время думаешь о губах.

Разумеется, это непохоже на беспорядочные выборы древних, когда — смешно сказать — даже неизвестен был заранее самый результат выборов. Строить государство на совершенно неучитаваемых случайностях, вслепую — что может быть бессмысленней?

Я не могу так, — сказал я. — Ты — вот — здесь, рядом, и будто все-таки за древней непрозрачной стеной: я слышу сквозь стены шорохи, голоса — и не могу разобрать слов, не знаю, что там. Я не могу так. Ты все время что-то недоговариваешь

Быстро, в секунду, досмеялась до какого-то края — отступилась — вниз. Пауза. Встала. Положила мне руки на плечи. Долго, медленно смотрела. Потом притянула к себе — и ничего нет: только ее острые, горячие губы.

А с каким трудом давалось это вашим предкам. Они могли творить, только доведя себя до припадков „вдохновения“ – неизвестная форма эпилепсии. И вот вам забавнейшая иллю- страция того, что у них получалось, – музыка Скрябина – двадцатый век.

Я відчуваю себе. Але ж відчувають себе, усвідомлюють свою індивідуальність - тільки запорошене око, палець із наривом, хворий зуб: здорове око, палець, зуб - їх ніби немає. Хіба не ясно, що власна свідомість - це тільки хвороба.

із власного досвіду я знаю: найболючіше - це заронити в людини сумнів у тому, що вона реальність, тривимірна - а не яка-небудь інша - реальність.

Раніше - усе навколо сонця; тепер я знав, усе навколо мене - повільно, блаженно, із заплющеними очима...

Увесь світ - єдина неосяжна жінка, і ми - в самісінькій її утробі, ми ще не народилися, ми радісно зріємо. І мені ясно, непорушно ясно: усе - для мене, сонце, туман, рожеве, золоте - для мене...

Я не боюся цього слова - "обмеженість": робота вищого, що є в людині, - розуму - зводиться саме до безперервного обмеження нескінченності, до роздроблення нескінченності на зручні, легко перетравлювані порції - диференціали.

Все женщины - губы, одни губы. Чьи-то розовые, упруго-круглые: кольцо, нежная ограда от всего мира. И эти: секунду назад их небыло, и только вот сейчас - ножом, - и еще капает сладкая кровь.

"..истинная алгебраическая любовь к человечеству - непременно бесчеловечна, и непременный признак истины - её жестокость. Как у огня - непременно признак того, что он сжигает. "

- Отчего ты думаешь, что глупость - это не хорошо? Если бы человеку глупость холили и воспитывали веками, так же, как ум, может быть, из неё получилось бы необычайно драгоценное.