Цитаты из книги Мы

Людська історія йде вгору колами, як аеро. Кола різні – золоті, криваві, але всі вони однаково розділені на 360 градусів. І ось від нуля – вперед: 10, 20, 200, 360 градусів – знову нуль. Так ми повернулися до нуля – так. Але для мого математичного мислячого розуму ясно: нуль – зовсім інший, новий. Ми пішли від нуля вправо – ми повернулися до нуля зліва і тому: замість плюса нуль – у нас мінус нуль. Розумієте?

Але як тільки я увійшов – відсунув одне крісло, інше – площини змістилися, усе вийшло зі встановленого габариту, стало неевклідним.

Я не здатен на жарти – до всякого жарту неявною функцією входить брехня.

На мене ця жінка діяла так само неприємно, як нерозкладний ірраціональний член, що випадково затесався в рівняння.

Человек-как роман: до самой последней страницы не знаешь чем закончится. Иначе не стоило бы читать....

"Важно одно, что во всех религиях одна и та же великая мысль: научить людей всеобщему братству. Не смешно ли биться насмерть из-за вопроса о том, как именно произносить слово "братство"?

Ей нужно, чтобы кто-то там думал: она – у меня. А мне нужна она, и что мне за дело до ее «нужно». Я не хочу быть чужими шторами – не хочу, и все.

мы треугольник, пусть даже и неравнобедренный, а все-таки треугольник.

Ооооооо

Я один в бесконечных коридорах - тех самых. Немое бетонное небо. Где-то капает о камень вода. Знакомая, тяжёлая, непрозрачная дверь - и оттуда глазу глухой гул.

Вывода я, к сожалению, не достроил: вспоминается только - мелькнуло что-то о "душе", пронеслась бессмысленная древняя поговорка - "душа в пятки". И я замер: гекзаметр смолк. Сейчас начинается...Что?

Но не ясно ли: блаженство и зависть - это числа и знаменатель одной дроби, именуемой счастьем.

Всякий подленный поэт - непременно Колумб

Свобода аэро = 0, и он не движется; свобода человека = 0, и он не совершается преступлений

Я пишу это и чувствую: у меня горят щеки. Вероятно, это похожее на то, что испытывает женщина, когда впервые услышит в себе пульс нового, еще крошечного, слепого человечка.

-Дети- единственно смелые философы. И смелые филосовы- непременно дети.

Но прежде оружия мы испытаем слово.

Домой я вернулся, когда солнце уже садилось. Вечерний розовый пепел - на стекле стен, на золоте шпица аккумуляторной башни, на голосах и улыбках встречных нумеров. Не странно ли: потухающие солнечные лучи падают под тем же точно углом, что и загорающиеся утром, а все - совершенно иное, иная эта розовость - сейчас очень тихая, чуть-чуть горьковатая, а утром - опять будет звонкая, шипучая.

И сверкнули глаза — два острых буравчика, быстро вращаясь, ввинчивались все глубже и вот сейчас довинтятся до самого дна, увидят то, что я даже себе самому...