Цитаты из книги Gilgamesh: A New English Version

Он ко мне прикоснулся, превратил меня в птаху, Крылья, как птичьи, надел мне на плечи: Взглянул и увел меня в дом мрака, жилище Иркаллы, В дом, откуда вошедший никогда не выходит, В путь, по которому не выйти обратно, В дом, где живущие лишаются света, Где их пища - прах и еда их - глина, А одеты, как птицы, - одеждою крыльев, И света не видят, но во тьме обитают, А засовы и двери покрыты пылью! В Доме праха, куда вступил я, Поглядел я - венцы смиренны: Я послушал, - венценосцы, что в прежние дни владели миром, Ану и Эллилю подносят жареное мясо, Ставят хлеб печеный, холодную, из меха, возливают воду. В Доме праха, куда вступил я, Живут жрец и служка, живут волхв и одержимый, Живут священники богов великих, Живет Этана, живет Сумукан, Живет Эрешкигаль, земли царица; Белет-цери, дева-писец земли, перед ней на коленях, Таблицу судеб держит, пред нею читает, Подняла лицо, меня увидала: "Смерть уже взяла того человека!"

В центре поэмы – иная проблема: проблема тщетности человеческой жизни и неизбежной несправедливости человеческих страданий и смерти, которая уравнивает всех. Эта проблема занимает большое место в литературе древнего Востока. Можно назвать в вавилонской литературе эпос об Адапе, поэму «О невинном страдальце» и «Разговор господина с рабом», в древнееврейской – «Экклесиаста» и «Иова», в египетской – «Беседу разочарованного со своим духом», «Песнь арфиста» и «Ответ на песнь арфиста» («Похвалу писцам»). Все эти произведения решают проблему либо утверждением неисповедимости путей божества, либо плоско гедонистически: «Ешь, пей и веселись, ибо завтра умрешь». Несомненно, что поэма о Гильгамеше стоит выше этих произведений. Несмотря на ее трагизм, на поражение героя, она не оставляет пессимистического впечатления. Решение, которое ею дается, – это бессмертие славных дел. Какова бы ни была первоначальная концовка, сказитель, добавивший заключение Таблицы XI, выдержал его вполне в духе поэмы: потерпевший поражение в поисках физического бессмертия, герой указывает своему спутнику на стены Урука - бессмертное творение своих рук и рук предков – «семи мудрецов» Шумера. Мотив славы, памяти людей проходит через всю поэму: о ней говорит Гильгамеш своему другу Энкиду перед походом на Хумбабу, о ней же говорит Гильгамеш у его смертного одра. Значение ее нигде не оспаривается, по существу не оспаривается и тогда, когда Гильгамеш бросается в степь в поисках жизни. Точка зрения автора поэмы о Гильгамеше на смерть и жизнь и мужественнее и вернее точки зрения в других древневосточных произведениях. Она отвергает и легкомысленный гедонизм, рекомендуемый корчмаркой богов Сидури, встреченной Гильгамешем во время его странствий, и жалкую покорность божеству. Гильгамеш остается героем и в своем поражении. Проблема и не имеет другого решения, чем то, которое, хотя и не высказанное всеми словами, содержится в поэме. Пессимизм поэмы – если его можно назвать пессимизмом, – не равносилен примирению с бессилием человека. Конечно, древний Восток не знал атеизма, ни даже философского скептицизма, и победа природы над человеком в поэме о Гильгамеше представляется победой порядка, установленного богами. Но правыми оказываются все-таки не боги, установившие этот несправедливый порядок, а человек, который не может ему покориться и идет в своей борьбе до конца.

Кто, мой друг, вознесся на небо? Только боги с Солнцем пребудут вечно, А человек -- сочтены его годы, Что б он ни делал,-- все ветер!

Пусть загорится твое сердце сраженьем! Забудь о смерти,-- достигнешь жизни!

Не трать, о царь, на кумиры злата,-- Слово, что сказано, бог не изменит, Слово, что сказано, не вернет, не отменит, Жребий, что брошен, не вернет, не отменит,-- Судьба людская проходит,-- ничто не останется в мире!

Ярая смерть не щадит человека: Разве навеки мы строим домы? Разве навеки ставим печати? Разве навеки делятся братья? Разве навеки ненависть в людях? Разве навеки река несет полые воды?

Боги, как мухи, собрались к приносящему жертву.