Отзывы о книге Лирика

О вкладе, которым Пастернак обогатил русскую, да и мировую поэзию, можно говорить долго. Его почерк своеобразен - его не спутаешь. Он, одновременно, и сложен и прост. Он буйный и динамичный, словно молодой гнедой скакун на просторах, но, вместе с тем, спокойный и умиротворенный, как утреннее море под первыми лучами солнца. Перо Пастернака способно творить чудеса. Самая обычная картина оживает и играет совсем иными красками, превращаясь в совершенный шедевр. Пастернак смело нарушает привычные правила, создавая свой собственный стиль, где слова переплетаются в совершенно безумном ритме, вихрем врываясь в сознание, заставляя душу ликовать.

В посаде, куда ни одна нога Не ступала, лишь ворожеи да вьюги Ступала нога, в бесноватой округе, Где и то, как убитые, спят снега, —

Постой, в посаде, куда ни одна Нога не ступала, лишь ворожеи Да вьюги ступала нога, до окна Дохлестнулся обрывок шальной шлеи.

Ни зги не видать, а ведь этот посад Может быть в городе, в Замоскворечьи, В Замостьи, и прочая (в полночь забредший Гость от меня отшатнулся назад).

Послушай, в посаде, куда ни одна Нога не ступала, одни душегубы, Твой вестник — осиновый лист, он безгубый, Безгласен, как призрак, белей полотна!

Метался, стучался во все ворота, Кругом озирался, смерчом с мостовой. . . — Не тот это город, и полночь не та, И ты заблудился, ее вестовой!

Но ты мне шепнул, вестовой, неспроста. В посаде, куда ни один двуногий... Я тоже какой-то... я сбился с дороги: — Не тот это город, и полночь не та...

Отрывок

Вот посмотрите, речь, вроде бы, о человеке, который заблудился в посаде, разыгралась метель, которая еще хуже запутала следы. Обратите внимание, насколько явно ощущается замешательство и тревога, растущие в душе заблудившегося. Его состояние передается читателю, и он кожей чувствует пробирающий до костей, холод, и потерянность самого путника. Невероятная, дикая пляска слов, оборотов, совершенно дерзкий синтаксис... и от всего этого захватывает дух! И еще, у Пастернака очень необычные ассоциации, он раскрывает ту или иную тему так, как она видится только ему. Подход оригинален, не избит, не пережеван - это свежий поток воздуха, не надышишься, не насытишься...

Февраль. Достать чернил и плакать! Писать о феврале навзрыд, Пока грохочущая слякоть Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен, Чрез благовест, чрез клик колес, Перенестись туда, где ливень Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши, С деревьев тысячи грачей Сорвутся в лужи и обрушат Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют, И ветер криками изрыт, И чем случайней, тем вернее Слагаются стихи навзрыд.

Метафоры, в которых и философия, и рассуждение: любовь, как великое и горькое чувство...И ни одной затоптанной тропы! Пастернак не повторяет - он вносит новое, свое. Для Пастернака слово природа и жизнь являлись синонимами. В стихах о природе чувствуется страсть поэта, его трепет, дрожь, эмоции - самые яркие и необузданные. Мановением пера Пастернак создает настроение, изменяет самоощущение читателя, заставляет кровь диким рывком нестись по венам.

Как бронзовой золой жаровень, Жуками сыплет сонный сад. Со мной, с моей свечою вровень Миры расцветшие висят.

И, как в неслыханную веру, Я в эту ночь перехожу, Где тополь обветшало-серый Завесил лунную межу,

Где пруд, как явленная тайна, Где шепчет яблони прибой, Где сад висит постройкой свайной И держит небо пред собой.

Вот нет слов! Полная потеря дара речи! Погружение в волшебный мир поэзии и блуждание, точнее, парение в эфире... Пастернак меняет сознание. Сказать, что он глубок - это значит, просто смолчать. До "дна" Пастернака не достать! Его можно читать, упиваться каждой строчкой, сходить с ума от непривычных ощущений, изучать...но попытаться достать до дна... Невозможно! Не хватит ни жизни, ни сил, ни дерзости. Посмотрите, какими словами Борис Леонидович отозвался о Поэзии:

Это — круто налившийся свист, Это — щелканье сдавленных льдинок, Это — ночь, леденящая лист, Это — двух соловьев поединок,

Это — сладкий заглохший горох, Это — слезы вселенной в лопатках, Это — с пультов и флейт — Фигаро Низвергается градом на грядку.

Все, что ночи так важно сыскать На глубоких купаленных доньях, И звезду донести до садка На трепещущих мокрых ладонях.

Площе досок в воде — духота. Небосвод завалился ольхою. Этим звездам к лицу б хохотать, Ан вселенная — место глухое.

Перечитываю, еще и еще... Каждая буква ложится на память, словно в колыбель. Цепляет. Не забудется. Не сотрется.

Дальше...

Квентин Тарантино на могиле Бориса Пастернака.

Когда я впервые соприкоснулась с его поэзией? Наверное, лет в 10-11.Сначала заинтересовала необычная фамилия. Стихи пришли позже. Это бы вихрь, ожог, ураган, нечто сродни бетховенскому Аллегро с огнем, только не в звуках, а в словах.

Во всем мне хочется дойти До самой сути. В работе, в поисках пути, В сердечной смуте.

До сущности протекших дней, До их причины, До оснований, до корней, До сердцевины.

Всё время схватывая нить Судеб, событий, Жить, думать, чувствовать, любить, Свершать открытья.

1991 год. Я наконец-то еду в Переделкино. В такт поющим колесам электрички стучит сердце. Я еду в гости к Поэту. Весна уже рядом, за окном вагона, хотя еще очень стыдлива и робка. Как гимназистка она прячется за худенькими деревьями и почерневшими сугробами у насыпи. Мелькают названия подмосковных станций: Востряково, Солнцево. За три десятка лет Москва, разрастаясь, как гигантский спрут втягивала в себя небольшие деревеньки и пригороды. Ну, вот и приехали. На железном парапете огромные буквы « Переделкино» Обшарпанное здание маленькой станции, на километры вокруг – лес, за которым горят купола Храма.

Эти ночи, эти дни и ночи! Дробь капелей к середине дня, Кровельных сосулек худосочье, Ручейков бессонных болтовня!

Настежь всё, конюшня и коровник. Голуби в снегу клюют овес, И всего живитель и виновник - Пахнет свежим воздухом навоз.

Вот и знакомая по фотографиям дача-корабль. Под ноги мне ласково кидаются две собаки. И дальше начинается мистика. В музее выходной, но меня, узнав, что приехала издалека, пускают внутрь. И я оказываюь один на один, без посторонних, в личном пространстве Поэта. Я хожу по дому, касаюсь вещей, рояля, останавливаюсь возле широкого окна и смотрю вдаль… Мне никто ничего не запрещает, И я понимаю, что Хозяин меня принял! Возможно, после этого я начала заниматься поэзией осознанно.

Пастернака пощадила революция и мясорубка 37-го. Его не расстреляли, не сослали и не посадили. Но каково человеку, когда вокруг него внезапно и навсегда в неизвестности канули близкие друзья? Когда бесконечно дорогие люди - мама, отец, две сестры - оказались в эмиграции. Борис Пастернак уцелел в катаклизмах времени, но ему ничего не простили. Потому что он был одним из немногих живых растений, (простите за каламбур), среди стаи голодных, бедных, приблудных и горьких. Поэт, если он настоящий, всегда выше любой политики. Потому грязь его не пачкает. Пастернака всегда угнетало относительное личное благополучие, на фоне сталинских чисток и арестов, так что одним из импульсов для опубликования «Доктора Живаго» был и этот — желание хотя бы в конце жизни оказаться в ряду страдальцев за правду.

Завтра упадет завеса в храме, Мы в кружок собьемся в стороне, И земля качнется под ногами, Может быть, из жалости ко мне.

Перестроятся ряды конвоя, И начнется всадников разъезд. Словно в бурю смерч, над головою Будет к небу рваться этот крест.

Брошусь нá землю у ног распятья, Обомру и закушу уста. Слишком многим руки для объятья Ты раскинешь по концам креста

С раннего детства на Пастернака был возложен Крест Высокой Любви. Он был заряжен ее энергией, как электричеством. А свой крест каждый несет в одиночку. Чем тяжелее крест, тем ощутимей одиночество. Две больших любви перевернули его жизнь. Одна – в юности, другая на закате дней. Первая любовь сделала Пастернака Поэтом, вторая – Гражданином.

1912 г. Марбург, Германия. Студент-философ, пишущий стихи и еще твердо не знающий чем будет заниматься в жизни, пылко объясняется в любви дочери одного из крупнейших московских богачей, владельца сети чайных магазинов, сахарозаводчика Давида Высоцкого, кстати, дальнего родственника великого барда и актера, Иде. Знакомы они были еще с гимназически лет.Поскольку в просвещенной семье Высоцких всегда были широко открыты двери и для многих талантливых представителей культуры, которые охотно и часто посещали их особняк в Чудовском переулке. семья Пастернаков, родители - отец знаменитый художник-портретист, академик живописи, которому позировали многие известные люди, в т.ч. и Л. Толстой, произведения которого он талантливо иллюстрировал и с которым был дружен, Леонид Осипович Пастернак, и мать, выдающаяся пианистка Розалия Исидоровна, урожденная Кауфман, бывали здесь частыми гостями.

В Марбург Ида приехала с сестрой на каникулы из Лондона. В эти несколько дней события разворачивались с невероятной быстротой, уплотнившись до предела. Так или иначе, решительное объяснение, необходимость которого подразумевалась, но от которого инстинктивно никто не ждал ничего хорошего, все откладывалось. Пастернак отчаянно, до последнего оттягивал решительный момент. Только 16 июня, в день отъезда сестер, он, наконец, попросил Иду решить его судьбу. Будущий великий поэт предложил избраннице руку и сердце, но был «отвергнут». Потом был отъезд сестер, проводы их на вокзал, отчаянный прыжок на подножку поезда на следующее утро, с бесцельной поездкой в Берлин вдогон отвергнутому чувству, одинокое возвращение в Марбург и рыдание в дешевой гостинице. Описание объяснения с Идой, последующие сцены, составляют, пожалуй, самые яркие страницы "Охранной грамоты" и широко известны по стихотворению "Марбург.

Я вздрагивал. Я загорался и гас. Я трясся. Я сделал сейчас предложенье, – Но поздно, я сдрейфил, и вот мне – отказ. Как жаль ее слёз! Я святого блаженней. Я вышел на площадь. Я мог быть сочтён

Вторично родившимся. Каждая малость Жила и, не ставя меня ни во что, В прощальном значеньи своём подымалась.

Этот любовный водоворот, ставший для молодого человека драмой, стал триумфом русской поэзии. Ибо именно тогда Борис наконец твердо и окончательно понял, что будет заниматься в жизни только поэзией.

Последнюю же свою любовь Пастернак встретил спустя 35 лет, в 1947. Ольга Ивинская была младше поэта на 25 лет. У него – второй брак, дети. У нее за спиной два брака, а на руках слепая мама и двое детей. Не знаю, насколько нужен был Ивинской Пастернак, скорее ее привлекала его известность, но для него она стала не просто последней любовью, но Музой. Ивинская натолкнула Пастернака на идею заняться большой прозой. Так возник контур «Доктора Живаго» Может быть, я скажу то, что не всем понравится, но роман это, ставший для поэта Голгофой, значительно уступает всему, что он сделал до этого в поэзии. Кто-то на Западе, опять-таки не без участия Ольги Ивинской, воспользовался моментом и раздул из рядового произведения пылающий костер скандала. Не шибко умное тогдашнее советской руководство на эту удочку клюнуло и организовало травлю, в которой с удовольствием приняли участие все, кому Пастернак стоял костью в горле, все завистники и клеветники. Пастернака обвинили в антисоветчине, в том, что он продал Родину за Нобелевскую премию. На тот момент эти вердикты означали по-сути гражданскую смерть. Сейчас же, одни считают «Доктора Живаго» чуть ли Библией либерализма, другие обвиняют поэта в антирусскости. Но для Пастернака, антирусские декларации были невозможны в принципе! Борис Леонидович всю сознательную жизнь комплексовавший по поводу своего еврейского происхождения, в одном из писем признался, что в возрасте двух лет был тайно от родителей крещён русской няней. Как бы то ни было, две святыни для Пастернака были неприкосновенны смолоду на всю жизнь—Иисус Христос и Россия. «Доктор Живаго» как раз и стал для автора наполовину исповедью, наполовину проповедью, где он на склоне лет, перед смертью захотел полностью растворить себя, свои религиозные и патриотические чувства, с одной стороны в России, с другой — в Христе.

Но старость — это Рим, который Взамен турусов и колёс Не читки требует с актёра, А полной гибели всерьёз.

Дважды он мог эмигрировать, в 1922 и в1935. Но « Жизнь вне России для меня немыслима»Только в России он ощущал себя Поэтом. Только здесь , среди переделкинссикх берез, стоя на берегу задумчивого пруда, просто копая в огороде картошку он мог жить и дышать.

Там вдали, по дремучим урочищам,

Этой ночью весеннею белой

Соловьи славословьем грохочущим

Оглашают лесные пределы.

Ошалелое щелканье катится.

Голос маленькой птички лядащей

Пробуждает восторг и сумятицу

В глубине очарованной чащи.

Пастернак никогда не был оппозицией. Ни духовной, ни политической. Он просто жил в ином мире, в иных сферах. Поэтому видел дальше и глубже многих. Его поэзия стоит гораздо выше всех идеологий, рас, политических догм или каких бы то ни было групповых интересов. Она принадлежит будущему, потому что в ней есть неподвластное никакой конъюнктуре – Добро, Любовь, Свет и Разум. В ней есть Музыка, которую не заморозить никаким льдам и холодам!

И странным виденьем грядущей поры Вставало вдали всё пришедшее после.

Все мысли веков, все мечты, все миры, Всё будущее галерей и музеев, Все шалости фей, все дела чародеев, Все ёлки на свете, все сны детворы.

Весь трепет затепленных свечек, все цепи, Всё великолепье цветной мишуры…

…Всё злей и свирепей дул ветер из степи.. …Все яблоки, все золотые шары….

"СВИДАНИЕ" БОРИС ПАСТЕРНАК.

Может нет во мне созвучности генеральной линии. Дмитрий Быков ведь генеральную представлял, активно издаваясь, будучи обласканным и востребованным. Сейчас не так, кажется? Совсем не слежу за политикой, но что-то такое и ко мне пробивается. Быкова поэта люблю всем сердцем и очень давно. Драматурга. А вот литературоведа... В общем, давно хотела прочесть его книгу о Пастернаке. Как-то представлялось, что хороший поэт должен как никто другой уметь рассказать мне, понимающей, но безъязыкой, о другом поэте, Гениальном.

Потому что Борис Пастернак - гений и для меня это так же очевидно, как то,что ночью на небе звезды. Подруга моя говорит: не могу читать Пастернака, он весь - плач. И, ну да, склонна с ней согласиться. А вот Быков говорит в своей книге об удивительно светлом, восторженном мироощущении поэта, О счастливом человеке. И, ну да, склонна с ним согласиться тоже. Каюсь, не дочитала его замечательного, с большой любовью написанного исследования. Не смогла. Хорошо, а не мое. Не надо препарировать тех, кто мне дорог. Как-то так.

И все же, какое главное мое ощущение. Да вот оно. Ангел, случайным недоразумением или во исполнение высокой миссии, воплощенный в человеческом облике. Он знает, что Мир устроен правильно и справедливо и движется в целом в верном направлении. И оттого глубинно счастлив. Но после горних сфер, смутный отголосок музыки которых звучит в нем, юдоль скорбей острее режет и тяжелее давит. И оттого плач. Есть еще третье, оно важнее всего: он может Видеть и Рассказать об увиденном. Широко раскрытые, изумленные величием и красотой, залитые слезами глаза.

Снег сейчас, на всем, кажется, белом свете. И вот так "как будто бы железом, обмокнутым в сурьму, тебя вели нарезом по сердцу моему". Он такой для меня, Пастернак.

* Свидание

Засыпет снег дороги, Завалит скаты крыш. Пойду размять я ноги: За дверью ты стоишь.

Одна, в пальто осеннем, Без шляпы, без калош, Ты борешься с волненьем И мокрый снег жуешь.

Деревья и ограды Уходят вдаль, во мглу. Одна средь снегопада Стоишь ты на углу.

Течет вода с косынки По рукаву в обшлаг, И каплями росинки Сверкают в волосах.

И прядью белокурой Озарены: лицо, Косынка, и фигура, И это пальтецо.

Снег на ресницах влажен, В твоих глазах тоска, И весь твой облик слажен Из одного куска.

Как будто бы железом, Обмокнутым в сурьму, Тебя вели нарезом По сердцу моему.

И в нем навек засело Смиренье этих черт, И оттого нет дела, Что свет жестокосерд.

И оттого двоится Вся эта ночь в снегу, И провести границы Меж нас я не могу.

Но кто мы и откуда, Когда от всех тех лет Остались пересуды, А нас на свете нет?