Цитаты из книги Убийцы

У вас никогда не бывает такого чувства, что жизнь ваша проходит,а вы ею не пользуетесь?

- Нет,это меня не интересует. - Потому что вы ничего об этом не читали.

Мне нечего хотеть, чтоб мы были друзьями, бэби. Мы и так друзья.

Абстрактные слова, такие, как «слава», «подвиг», «доблесть» или «святыня», были непристойны рядом с конкретными названиями деревень, номерами дорог, названиями рек, номерами полков и датами.

Дорогой мой мальчик, это не мудрость. Это цинизм.

Когда я писал первый вариант, в Канзас-Сити с помощью кесарева сечения родился мой сын Патрик, а когда я работал над окончательной редакцией, в Оук-Парке, Иллинойс, застрелился мой отец. Мне еще не было тридцати ко времени окончания этой книги, и она вышла в свет в день биржевого краха. Мне всегда казалось, что отец поторопился, но, может быть, он уже больше не мог терпеть. Я очень любил отца и потому не хочу высказывать никаких суждений.

Из предисловия автора к роману.

Тот, кто выигрывает войну, никогда не перестает воевать.

Я никогда особенно не любила детей, но мне не хочется думать, что у меня их никогда не будет.

Когда я говорю гадости, я совсем этого не думаю.

Вы страшно любезны. У вас что, серьёзные неприятности?

Назад не вернёшься. Если не идти вперёд, что будет?

-Трус умирает тысячу раз, а храбрый только один? -Ну да. Кто это сказал? -Не знаю. -Сам был трус, наверно, - сказала она. - Он хорошо разбирался в трусах, но в храбрых не смыслил ничего. Храбрый, может быть, две тысячи раз умирает, если он умён. Только он об этом не рассказывает.

Может быть, войны теперь не кончаются победой. Может быть, они вообще не кончаются.

Такие ужины я запомнил со времен войны. Много вина, нарочитая беспечность и предчувствие того, что должно случиться и чего нельзя предотвратить. Под влиянием вина гнетущее чувство покинуло меня, и я пришел в хорошее настроение. Все они казались такими милыми людьми.

Та страна, котоая последней поймёт, что она выдохлась, выиграет войну.

Почему меня подмывало бесить его, я и сам не знаю. Впрочем, знаю. Я слепо, неприменимо ревновал к тому, что с ним случилось. Хоть я и считал случившееся в порядке вещей-это ничего не меняло.

Я знаю, что ночью не то же, что днём, что всё по-другому, что днём нельзя объяснить ночное, потому что оно тогда не существует, и если человек уже почувствовал себя одиноким, то ночью одиночество особенно страшно.

Меня всегда приводят в смущение слова "священный, славный, жертва" и выражение "совершилось". Мы слышали их иногда, стоя под дождём, на таком расстоянии, что отдельные выкрики долетали до нас, и читали их на плакатах, которые расклейщики, бывало, нашлёпывали поверх других плакатов; но ничего священного я не видел, и то, что считалось славным, не заслуживало славы, и жертвы очень напоминали чикагские бойни, только мясо здесь просто зарывали в землю.

– Нет. У меня свой есть. Я его берег, чтобы он мне напоминал, как вы по утрам старались отчиститься от «Вилла-Росса», и ругались, и глотали аспирин, и проклинали девок. Каждый раз, когда я смотрю на этот стакан, я вспоминаю, как вы старались вычистить свою совесть зубной щеткой. – Он подошел к постели. – Ну, поцелуйте меня и скажите, что вы уже перестали быть рассудительным. – Не подумаю я вас целовать. Вы обезьяна.

– Пари держу, что в него будут швырять скамейками. Вы слышали про то, как в него швыряли скамейками в Модене? - Это враки. – В него швыряли скамейками. Я был при этом. Я сам швырнул шесть скамеек. – Вы просто жалкий макаронник из Фриско. – У него скверное итальянское произношение. Где бы он ни выступал, в него швыряют скамейками.