В небе сгущались свинцовые тучи. Издалека доносились отголоски грома. В душном воздухе скапливалось электричество. С юга надвигалась сильная гроза. Сидя за плетеным столиком под брезентовым тентом, я пил охлажденный нарзан, молча покуривал сигарету и к общению не стремился. Последнее время я вообще стал неразговорчив. Клавдия, известная сладкоежка, быстро поглощала порцию шоколадного мороженого и бросала на меня выразительные взгляды, буквально кричащие: «Ты чего молчишь, варвар?! Скажи хотя бы комплимент для приличия!!!» Но все ее потуги оставались безрезультатны.
В конце концов она не выдержала и очертя голову пошла «в лобовую»:
– Дима, почему ты такой жестокий?!
– ??!
– Да-да, жестокий! Алла страшно переживает гибель Кости. Вся слезами изошла, по ночам не спит, волосы на себе рвет!
– Что имеем, не храним, потерявши, плачем, – тихо, печально произнес я.
– Ну да, понимаю, – спохватилась Клава. – Раньше она вела себя отвратительно, но сейчас-то… сейчас-то исправилась! Костя на том Свете ее наверняка простил, и Бог простит, а ты… ты… – вишневые глаза Богатыревой наполнились влагой, голос прервался.
– Я… не жестокий… зла не держу, – слова подбирались трудно, тяжело. К горлу подступал предательский комок. – Но… встречаться с Аллой не буду… Не могу!
– Почему? – всхлипнула Клавдия.
– Ты не поймешь… Извини, мне надо идти. – Положив на столик деньги для официанта, я поднялся со стула, вышел из-под тента, и в следующий момент с неба хлынул проливной дождь. Сверкнули ярко-голубые молнии, прямо над головой оглушительно ударил гром.
– Дима, вернись! – донесся, словно сквозь вату, приглушенный крик Клавы. – Ди-и-и-ма-а-а!!!
Но я, не оборачиваясь и не замедляя шага, продолжал идти сквозь грозу. Ни грома, ни молний я не боялся с детства, а ливень мне не мешал. Совсем напротив! Он охлаждал пылающую голову, немного успокаивал судорожно бьющееся сердце, а его тугие струи смывали с лица слезы…

"....– Ложись! – крикнул я, срывая наушники и отбрасывая магнитофон в кусты. (Полторы секунды.)
– Блин! – упругие ветки отпружинили его обратно прямо мне в руки (две с половиной секунды).
«Все, приплыли! – отстраненно мелькнуло в голове. – Дурацкая смерть, ничего не скажешь!» Как в замедленной съемке перед глазами проплыли окружающие деревья, покрытые сочной листвой, лежащие на траве Филимонов и Сибирцев. (Ладони на затылках. Рты раскрыты. Грамотные ребята!) И крупным планом – выпяченный зад молдаванина, уткнувшегося носом прямо в костровище.
– Вспышка сверху! – отчаянным усилием я метнул магнитофон в просвет между деревьями, одновременно падая на землю.
– Бу-бу-у-у-ух! – раскатилось в окрестностях. Что-то острое с силой долбануло меня в лоб. Окружающая реальность потемнела, покрылась глубокими трещинами и пропала…– Заходи, служивый, гостем будешь, а может, навсегда останешься!
Со спины девушка казалась весьма привлекательной. Осиная талия, полные бедра, длинные ноги, густые распущенные волосы до пояса. Вот только платье у нее какое-то странное – хорошо пошитое, с соблазнительными разрезами по бокам, но вместе с тем из грубой белой материи, заляпанной бурыми пятнами и местами поточенной молью. Она шла впереди меня по направлению то ли к дому, то ли сараю невероятных размеров. Строение вытянулось в длину на пологой каменистой возвышенности и уходило обоими концами куда-то в бесконечность.
– Ты кто? – спросил я девушку.
– Скоро узнаешь, – лаконично ответила она, немного убыстряя шаги.
«Симпотная вроде бабенка, и чем-то очень знакомая, – подумал я. – Мы с ней определенно встречались. Причем неоднократно! Но где? Когда?»
Моя провожатая тем временем достигла здания, извлекла прямо из воздуха большой железный ключ, вставила в амбарный навесной замок и без усилия повернула. Раздался противный, ржавый скрежет.
– Заходи! – Она распахнула скрипучую дверь, резко обернулась, и из моей груди непроизвольно вырвался сдавленный вопль. Роскошные, длинные волосы обрамляли голый, подгнивший череп с багровыми огоньками в пустых глазницах. Безгубый рот хищно скалился длинными, острыми зубами. В носовой впадине шевелились белесые черви. Платье спереди было распахнуто, и под ним виднелись желтоватые кости скелета. А в сарае лежали вповалку бесчисленные человеческие трупы. Каждый сжимал в окоченевшей руке дощечку с огненной надписью «Груз-двести».
– Чего рожу-то кривишь?! – хрипло хохотнула Смерть. – Али не нравлюсь? Но ведь ты долго ждал Меня, а прошлой осенью откровенно искал. Буквально из кожи вон лез… Ну а теперь иди сюда, уставший от жизни воин. Дай-ка обниму тебя на радостях! – Костлявые руки с железными когтями на лишенных плоти пальцах жадно потянулись ко мне. В ноздри шибанул противный едкий запах. Я захрипел, закашлялся и… открыл глаза. Надо мной склонился Филимонов с пузырьком нашатырного спирта в руке. Голова трещала и звенела от боли. В глазах мутилось. Откуда-то неподалеку доносились жалобные крики и причитания: —Ой, помираю вдали от родного дома! Ой, больно! Ой (дальше шло плаксивое слово не по-русски. – Д.К.)… – передохнув несколько секунд, вновь заблажил «крикун». – Прощайте, нерадивые деточки, прощайте, любимые внучики! Прощай и ты, Радика, змея подколодная! Много крови ты из мужа выпила, но напоследок я тебе скажу…
– Кто там орет? – поморщился я.
– Да молдаван наш, заложник типа, – усмехнулся Василий. – Ему осколок в жопу попал. На излете в правую ягодицу. Но он вообразил, будто смертельно ранен, и с тех пор надрывается. Минут уж десять, наверное.
«Десять минут? А казалось, прошли годы!» Я потрогал забинтованный лоб, провел ладонью по залитому кровью лицу и тихо спросил:
– Осколок вынули? Тампон ему дали?
– Да на фиг он сдался! – возмутился капитан. – Возиться еще со всякой дрянью.
– Сделай, как я сказал. И успокой. А то впрямь помрет со страху. А потом – стереги пуще глаза. Не дай Бог удерет!....." Илья Деревянко " Штрафники".