Цитаты из книги Советский рассказ. В двух томах. Том 2

Нечаев говорил примерно так: родина - это не обязательно изба с березой или тополем, перелесок или поляна, как это по старой памяти пишут в стихах и прозе; родина - это также городская квартира из двух комнат, точно такая же, как четыре квартиры над ней и две под нею и пятьдесят во всем доме обыкновенное жилье с водопроводом, который урчит по утрам, и с телефоном, который звонит, когда кому-нибудь заблагорассудится вспомнить о тебе и набрать твой номер. Родина - это два окна среди точно таких же ста, ничем от остальных не отличающиеся, кроме того, что там твоя жена и твой ребенок. Это тоже "земля отчич и дедич", священная московская земля, хотя и приподнятая на два-три десятка метров. И, защищая свою большую родину, ты защищаешь и эту малую и готов отдать за нее жизнь.

Вася резко крутанул баранку и вдруг почувствовал что-то неладное. Что? Он не сразу понял. Медленное, натужное движение машины не приостановилось, но она не послушалась руля… продолжала двигаться как-то косо. «Задние колеса сползают!» – догадался Василий и похолодел. Бессознательно нажал газ. Взвыл мотор, машина остановилась, подалась чуть-чуть назад, начала оседать. Вцепившись потными руками в рулевую баранку, с потным, окаменевшим лицом Василий давил на газ. Машина оседала, задирая вверх радиатор. Из кузова резанул истошный женский визг.

Лошадь рванулась вперёд, и три следующих и связанных с нею в одну цепочку рванулись тоже, и мальчишка, только что кинувшийся в средние сани, от внезапного толчка вылетел из них на дорогу, под ноги следующей лошади… В тот же миг он увидел прямо над собою, над своими глазами, блестящий полукруг подковы с двумя шипами по краям, между лошадиными ногами ему мелькнуло небо, он успел понять, что всё это — в последний раз, что больше никогда и ничего уже не промелькнёт перед ним, но тут же он услышал не свой, а чей-то чужой треск, что-то ломалось рядом с ним, но только не он сам, что-то хрипело, билось о землю и стонало. Когда он вскочил на ноги, лошадь, с порванной привязью, с окровавленной губой, лежала на сломанной оглобле, другая оглобля, целая, была у неё на брюхе, два её копыта, вздёрнутые вверх, блестели подковами, а голова была откинута назад, и откуда-то не из себя, а со стороны, взглядом помутневшим, скорбным и виноватым она глядела на возницу, который, волоча за собою зелёный тулуп и тоже задыхаясь, бежал к ней, чтобы бить её. С неимоверной быстротой мальчишка бежал прочь от места, на котором он должен был умереть, прочь от страшного непонимания, которое преследовало его. Он плакал, не понимая, почему лошадь сделала всё, чтобы не убить его, а человек тоже сделал всё, чтобы его убить, и теперь жестоко мстит лошади за свою неудачу.

Слева идёт «Волга», пропустить её… Спешить некуда… Ну и шпарит! За рулём баба. Обычно женщины бывают осторожнее. А эта рано или поздно сыграет в кювет. Не место бабе за баранкой. Гнались женщины за равноправием, вот и взвалили себе на шею ещё больший груз. И на работе вкалывай, и дома. Много ли таких мужей, что возятся с горшками да сковородками? Стиральную машину включить, это ещё куда ни шло. Женское дело — держать в порядке дом. Пусть платят мужчинам столько, чтобы семья могла жить в достатке. Тогда и дети будут, и молодёжь не станет сбиваться с пути. Браки были бы прочнее. А сейчас? Оба на работе, усталые, нервные, долго ли до ссоры. Но откуда взять рабочую силу, если замужние женщины останутся дома? Да и захотят ли они сами дома сидеть? Женская душа — потёмки. Вечная загадка, как говорится. Революция тоже с женщин началась…

Что ты скажешь! Уже загорают! Берег от ветра загораживает, песок чистый, плохо ли тут на солнце жариться? Бутылка вина, разумеется, рядом. Современность! Кто это в прежнее время ходил загорать с бутылкой? Девчонка — как жеребёночек. Ну да, под деревом мотоцикл. На «Яве» прямо к самой воде. Чтоб от бензинной вони и тут спасения не было. Сами, может, ещё и комсомольцы. Да что с того, теперь каждый парнишка и девчонка — комсомольцы, комсомол уже ничего не значит. Название одно. На заводе комсомольцы больше всех хнычут и больше всех требуют.

Как мы видели, Кальбиев в своё время весьма произвольно истолковал прекрасную и мудрую пословицу — точно так же, как делают это некоторые господа, когда с высоких трибун произносят «гуманизм», «справедливость», «прогресс»… Но Кальбиев и ему подобные забывают другую не менее мудрую пословицу, которая гласит: человек предполагает, а Бог располагает. Когда тётя Фатьма в присутствии Кальбиева сказала однажды эту пословицу, он долго отчитывал её за отсталость и непросвещённость. Ему и в голову не пришло, что в наше время пословица эта имеет совсем другой смысл, и Бог, судьба и прочие потусторонние силы тут решительно ни при чём. Человек правит миром, но умный, честный, сильный и добрый человек — Человек с большой буквы. Несколько таких вот людей взялись за дело, и случайность, в результате которой Кальбиев оказался за столом директора, довольно быстро сменилась закономерностью — Кальбиев вылетел из своего кресла. Вот так.

Популярность Кальбиева росла, и всё больше и больше людей приходило к нему с различными просьбами. Только по поводу ремонта подано было одиннадцать заявлений. Сотрудники просили отпустить средства, выдать стройматериалы… Конца этому не было видно. — Опять?! — взмолился Кальбиев, когда бухгалтер принёс ему на подпись очередное заявление. — Опять эти доски!.. Да что ж это за напасть?! Бухгалтер пожал плечами. — Я Вам говорил. Это такие люди… Вы думаете, он не понимает, что Вы не имеете никакого права выписывать ему доски? Прекрасно понимает. Но он знает: сердце у вас доброе, одному дали, почему бы и ему не попросить?.. Вот Вы мне как-то про счастье толковали. Ничего, мол, нет слаще, как чувствовать, что пользу людям приносишь… А они как же?.. Ведь ни один из них даже и в голову не берёт, что Вам-то всё это боком может выйти! Гнать их всех надо! Кальбиев внимательно слушал бухгалтера, но соглашаться с ним не спешил. Он не прогонял людей, приносивших заявления, — Кальбиев выработал свой особый способ отказывать. Одни заявления он передавал в местком, другие отсылал в райисполком, третьи просто откладывал в сторону. С лёгким сердцем избавлялся теперь Кальбиев от заявлений: и от вздорных, и от абсолютно правомерных, которые только сам и обязан был рассматривать. Если же ответ — как ни крути — оказывался положительный, Кальбиев создавал комиссию и мурыжил заявление до тех пор, пока проситель не терял к нему всякий интерес.

Салим-муаллим шагал рядом с задумавшимся Ахмадбеком и шутками и прибаутками старался развеселить приятеля. — Ну что ты надулся? У самого уже внуки, а всё ещё тянешься к борьбе! Если уж так невтерпёж, давай поборись со мной. — С тобой? — А что? Разве забыл, как мы с тобой боролись в детстве? Помню, раза два-три я даже уложил тебя на обе лопатки… Ахмадбек невольно рассмеялся и в тон шутливо ответил: — Что правда, то правда. Но то было в детстве. Теперь ты у нас председатель кишлачного Совета, то есть сама советская власть. А судьба тех, кто пробовал бороться с советской властью, известна…

Дело у Груздева идёт быстро, поленница растёт на глазах. Однако дров ещё много, надо бы заложить другую поленницу, а Сенька кладёт уже на уровень своей головы. — Гляди, хватит уж, — замечает Тайка. Он кладёт и кладёт. — Хватит, лучше новую начни. Говорено было, чтобы сразу шире раскладывал. — Никуда она не девается, крепко стоит, — говорит Сенька. — Свалится ведь. — Не перьвой раз. Учить нечего, как маленького. Ну-ко, вон туда ещё, ну-ко… — Ой, гляди, Семен! — Чего мне глядеть? Стоит как церква. Давай вон эти ещё… Да и все, пожалуй, уйдут. — Да что тебя, лешой! — ругается Тайка. — До крыши класть будешь? Сейчас полетит всё! — У меня не полетит, сказано, домой иди. Перьвой раз, что ли? Складу все на одну. У меня да полетит… У Груздева сроду не лётывало. — Тьфу, дурак, прости Господи! — Полетит… У меня не полетит, у меня как припечатано, это уж точно. — Семён! — Во! Полетит. Да её теперь и валить не свалить, как церк… Поленница с грохотом разваливается. Груздев еле успевает отскочить в сторону. Он восхищённо моргает, глядя на беспорядочную кучу поленьев, произносит: — Хм… Ведь так и знал, что шарахнется!

В это время слышится голос Ромихи: — Неси водяной рогатую блудню! — Коза? — спрашивает Сенька. — И не одна! Кыш, пустая рожа! — возмущается Ромиха. Груздеву давно надоели эти козы. Здешние хозяйки нарочно, даже по ночам распускают коз по деревне, чтобы они кормились у проезжающих обозов. — Чака-чака, — сидя на корточках, подманивает Сенька козу, — иди сюда, чака-чака. Коза доверчиво глядит на Сеньку, а он вдруг ястребом кидается на неё. Хватает за рога и тащит козу в избу. Старуха Михайловна живёт одна, кормится тем, что пускает на ночлег обозников. Она раздувает у шестка самовар. Сенька, чтобы угодить старухе и не платить за ночлег, громким шёпотом окликает старуху: — Михайловна! Чуешь, Михайловна! — Чево? — А на, дура, дой! Сенька кряхтит, присел и за рога тащит козу в кухню, чтобы никто не увидел, если зайдут. — Дой, дура! Вон ковшик бери да дой! Пока держу-то! Старуха — она ещё разворотливая — всплеснула руками: «Ой, Сенька, Сенька! Ну да ладно уж…» Взяла алюминиевое блюдо, со страхом оглянулась, но в избе никого не было. — Давай, Михайловна! — громко шепчет Груздев и не отпускает козу. Коза брыкается, он гладит её свободной рукой, уговаривает, а Михайловна уже приладилась доить. — Не сказывай никому, ради Христа, — слышится её шепот. — Давай… Ну? Как умерло… Сенька держит козу, Михайловна торопливо доит. Вдруг получается какая-то заминка. — Сенька, лешой… — Чево? — А ведь коза-то моя. — ?! — Ей-богу, моя… и зовут Малькой. Груздев на секунду теряет чувство уверенности, растерянно глядит на Михайловну: — Малька? — Малька. Вот и верёвочка… Старуха ойкает, ругает Сеньку, как будто он один виноват, а Малька же домовито мелет хвостом. Сенька волокет её обратно на мороз, она упирается. — Иди, иди… хм… Ну ладно, ежели… это… откуда я знал, на ней не написано! За дверью в сенях он втихомолку пинает животину в брюхо и матерится: — У, дура душная! Рогатая! Так бы и говорила, что не чужая, здешняя!

Груздева знают в каждой придорожной деревне. Но деревни далеко друг от дружки, и он, проехав километров пять, промерзает обычно начисто. Особенно мёрзнет раненая рука. Если до деревни ещё далеко, а терпенья уже совсем нет, Сенька останавливает лошадь, снимает рукавицу и суёт изуродованную руку Воробью под хвост. Греет минут пять. Воробей недовольно оглядывается, он никак не может привыкнуть к таким бесцеремонным вторжениям под его хвост и пытается сопротивляться. — Но-но! — грозит Воробью Сенька. — Стой как положено. Ж… тебе жалко?

Остромордая сука, известно, злая, обязательно наскочит на тебя, и надо её лягнуть, чтобы на минуту у неё сперло дыхание и чтобы потом она заскулила, а люди бы стали из-за этого браниться, — всё это было понятно, но прута на этот раз Алхо совсем не ожидал. Потому-то и мир людей казался ему запутанным и непостижимым. Вот уже двадцать лет он возит людей и их ношу, двадцать лет под этой ношей он думает о них, но ничего не понимает, ничего. И не по той причине, что он, Алхо, лошадь, а потому что люди не постоянны в своих действиях; они понимают вчерашние свои поступки и даже похваляются ими; сегодняшнее — нет, сегодняшнее им самим непонятно, но что самое странное — от этого они ничуть не страдают, нет.