Цитаты из книги Советский рассказ. В двух томах. Том 2

Теперь он подумал: раз уж он сидит с ней, то должен быть в этом человек. Человека же он в себе сейчас не находил. И тогда его бесило: от кого же и от чего же он сейчас зависит, что так скован? Неужели из-за этих, за столиками? А почему, собственно? Тогда он начинал понимать, насколько же он не властен в каждом шаге, движении и слове, хотя вот ведь день за днём живёт в уверенности, что всё-таки передвигается, говорит и делает сам — а нет, не сам. И тогда становилось понятно, что это, по-видимому, целая жизнь у него такая, что он сегодня так не властен. И где-то очень далеко тот хвостик, с которого надо было бы пережить заново, чтобы иметь сейчас свободу.

Плохо зная себя, он всё-таки догадывался, что правда, пусть даже и неуместная, подчас оказывается волшебным ключом, открывающим в людях всё лучшее, чем они обладают. Так было, например, с Оганезовым. Возможно, что так же было бы и с Евлаховым, если бы он, Петя, не стал притворяться. В холодном настроении, овладевавшем Петей постоянно, когда его намерения упорно не осуществлялись, он постучал к Евлахову. Не ответили. Он приоткрыл дверь. В кабинете было пусто. Неужели уехал? Белый халат был небрежно брошен на кресло. Петя вздохнул. «Подожду», - решил он. Впрочем, больше ничего и не оставалось. Он подошёл к стенду и стал рассматривать стекло Часовщикова. Одна из ниточек, которыми матовый кружок был прикреплён к бархату стенда, оборвалась. Петя поднял крышку, осторожно достал стекло и подошёл к окну. Стекло как стекло: матовый кружок, чуть отливавший перламутром. «Неужели эта поверхность, которая ничем, кажется, не отличается от поверхности любого стекла, действительно способна…» Дверь скрипнула. Вошёл Евлахов, и Петя, испуганно обернувшись, сунул стекло в карман. Движение было непроизвольное. Так, с детства, застигнутый строгим отцом, запрещавшим ему курить, он совал в карман горящий окурок. Евлахов вошёл раздражённый, читая на ходу какое-то письмо.

• А, это вы? – спросил он, откровенно поморщившись, и бросил письмо на стол. – Здравствуйте. Чем могу быть полезен? Садитесь.

• Если не ошибаюсь, мы уже выяснили, что я не имею отношения… - не дождавшись, что Петя заговорит, начал Евлахов. – Или Вы по другому делу? Тогда, может быть…

• Господи боже ты мой! – с тоской сказал Евлахов. – Зачем вы пришли? Если у вас есть дело – говорите, если нет – уходите. Чёрт знает что! – продолжал он. – Ну что вы молчите? Оганезов говорил мне о Вас, и мне не понравилось то, что он говорил, хотя Вы и оказали ему какую-то там услугу. И Скачков говорил. Всё какие-то окольные пути, всё со стороны. Услуга! Почему, скажите, ради Аллаха, должен я заниматься Вашими, а не своими делами? Ещё если бы было в Вас хоть что-нибудь…ну, располагающее, что ли. Так ведь нет! Только одно: взять за горло, добиться своего. А своё – ещё одна диссертация, которых написаны уже несметные сотни.

• А знаете, что я сделал бы на Вашем месте! – вдруг снова взорвался он, побагровев и уставившись на Петю бешеными глазами. – Не стал бы три дня подряд выпрашивать это стекло, а взял да и украл бы его, если на то пошло, - и концы в воду.

• Что там у Вас? – сердито спросил Евлахов.

• Да вот…стекло… - неопределённо ответил Петя.

...Качнулся я, но на ногах устоял. Теперь и то как сквозь сон вспоминаю, как ехал вместе с подполковником на большой машине, как пробирались по заваленным обломками улицам, туманно помню солдатский строй и обитый красным бархатом гроб. А Анатолия вижу вот как тебя, браток. Подошёл я к гробу. Мой сын лежит в нём и не мой. Мой - это всегда улыбчивый, узкоплечий мальчишка, с острым кадыком на худой шее, а тут лежит молодой, плечистый, красивый мужчина, глаза полуприкрыты, будто смотрит он куда-то мимо меня, в неизвестную мне далёкую даль. Только в уголках губ так навеки и осталась смешинка прежнего сынишки, Тольки, какого я когда-то знал... Поцеловал я его и отошёл в сторонку. Подполковник речь сказал. Товарищи-друзья моего Анатолия слёзы вытирают, а мои невыплаканные слёзы, видно, на сердце засохли. Может, поэтому оно так и болит?..

Они зашились, а я зол и раздражен: только что прослушал по телефону нудное поучение Маслова. Он звонит мне по утрам чуть ли не ежедневно и все об одном: требует своевременного, а подчас и досрочного представления бесконечных донесений, сводок, форм и схем. — даже подозреваю, что часть отчетности придумывается им самим: он редкостный любитель писанины.
Послушав его, можно подумать, что, если я своевременно буду представлять все эти бумаги в штаб полка, война будет успешно завершена в ближайшее время. Все дело, выходит, во мне. Маслов требует, чтобы я «лично вкладывал душу» в отчетность.