Цитаты из книги Тени утра

<...> чем чище женщина, тем грязнее мужчина, который ею обладает… И это правда!

Литература истинная не полемизирует со случайно подвернувшимся лоботрясом, которому делать нечего и хочется убедить всех, что он очень умен… Она перестраивает всю жизнь, проходит в самую кровь человечества, из поколения в поколение. Если бы уничтожить литературу, жизнь потеряла бы много красок, полиняла бы…

- А кто тебе мешает жить и другой жизнью?

• Ну, это вопрос сложный!
• Чем же сложный?.. И чего тебе ещё нужно: человек ты молодой, красивый, здоровый.
• Этого, оказывается, мало! - с добродушной иронией возразил Новиков.
• Как тебе сказать, - улыбнулся Санин, - этого, пожалуй, даже много...

Я живу и хочу, чтобы жизнь для меня не была мучением... Для этого надо прежде всего удовлетворять свои естественные желания.

Если бы он был действительно умен, он не придал бы никакого значения тому, что ты с кем-то спала, извини за грубое выражение. Ни тело твое, ни душа твоя от этого хуже не стали...

Если лишить мир женской чистоты, так похожей на первые весенние, еще совсем робкие, но такие прекрасные и трогательные цветы, то что же святого останется в человеке?

Вывод заключался в определении Санина как дурного, безнравственного, как понимал это Новиков, человека. Но этого он не мог сказать Санину, потому что всегда, еще с гимназии, чувствовал к нему искреннюю любовь. Выходило так, что ему, Новикову, нравился дрянной человек, а этого, конечно, быть не могло. И оттого в голове Новикова сделалось смутно и неприятно.

я живу и хочу, чтобы жизнь не была для меня мучением. Для этого надо прежде всего удовлетворять свои естественные желания. Желание — это все: когда в человеке умирают желания, умирает и его жизнь, а когда он убивает желания — убивает себя!

Да, мерзавцы - самые искренние люди, притом и самые интересные, ибо пределов и границ человеческой мерзости даже и представить себе нельзя.

Мерзавцы - самые занимательные люди.

А чем, в сущности говоря, всякий мужчина лучше кокотки?.. Та, по крайней мере, продается за деньги, ради куска хлеба, а мужчина просто… распущенно развратничает и всегда в самой гнусной,

– И неужели вам не скучно все эти глупости говорить? – спросил Санин. Зарудин поперхнулся начатым возражением, и всем вдруг показалось, что говорить об этом действительно скучно и бесполезно. Но, тем не менее, все обиделись. Стало тихо и совсем скучно.

Нет смысла страдать, а жить вечно все равно никто не будет. Жить надо только тому, кто в самой жизни видит уже приятное. А страдающим – лучше умереть.

В Париже скорей можно обойтись без кровати, чем без фрака.

Вот вам кажется — и должна казаться — избитой эта фраза… А я умираю. Не в романе, не на страницах, написанных «с художественной правдой», а на самом деле умираю, и она не кажется мне избитой. Когда-нибудь и вам не будет казаться… Умираю, умираю и все тут!

Он опять вернулся к Библии.
<...> Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, - и нет ничего нового под солнцем.

«Эти переживания были однообразны: счастье его жизни состояло в том, чтобы безропотно воспринять всякое несчастье, а богатство в том, чтобы всё больше и глубже отказываться от всякого богатства жизни! Это был добровольный нищий и фантаст, живущий во имя того, что ему самому не было вовсе известно».

– А в Бога вы верите? – спросил Петр Ильич, поворачивая к Санину помутневшие глаза. – Теперь никто не верит… не верят даже в то, что можно верить…