Цитаты из книги Тени утра

- ... мерзавцы - самые занимательные люди...

• Что вы! - усмехнулся Зарудин.
• Конечно. На свете нет ничего скучнее честного человека... Что такое честный человек? Программа честности и добродетели давно всем известна, в ней не может быть ничего нового... От этого старья в человеке исчезает всякое разнообразие, жизнь сводится в одну рамку, скучную и узкую. Не кради, не лги, не предавай, не прелюбы сотвори... И главное, что все это в человеке сидит прочно: всякий человек и лжет, и предает, и прелюбы эти самые творит по мере сил...
• Ну, не всякий же! - снисходительно заметил Зарудин.
• Нет, всякий. Стоит только вдуматься в жизнь каждого человека, чтобы найти в ней, более или менее глубоко, тяжкий грех....

- Я верю, что есть Бог, но вера существует во мне сама по себе, - продолжал Санин. - Он есть или его нет, но я его не знаю и не знаю, что ему от меня надо... Да и как я мог бы это знать даже при самой горячей вере? Бог есть Бог, а не человек, и никакую человеческую мерку к нему приложить нельзя. В его творении, которое мы видим, есть все: и зло, и добро, и жизнь, и смерть, и красота, и безобразие...все... А так как при этом исчезает всякая определенность, всякий смысл, и обнаруживается хаос, то, следовательно, его смысл не человеческий, а его добро и зло - не человеческие добро и зло... Наше определение Бога навсегда останется идолопоклонническим, и всегда мы будем наделять свой фетиш физиономией и одеждами применительно к местным климатическим условиям... Нелепость!

«— Неужели вы думаете серьёзно, что по каким бы то ни было книгам можно выработать себе какое-то миросозерцание? — Конечно, – удивлённо посмотрел на него Юрий. — Напрасно, – возразил Санин, – если бы это было так, то можно было бы всё человечество преобразовать по одному типу, давая ему читать книги только одного направления... Миросозерцание даёт сама жизнь, во всем её объёме, в котором литература и самая мысль человеческая – только ничтожная частица. Миросозерцание не теория жизни, а только настроение отдельной человеческой личности, и притом до тех пор изменяющееся, пока у человека ещё жива душа... А следовательно, и вообще не может быть того определённого миросозерцания, о котором вы так хлопочете...»

Распущенное человеческое тело, как острие обнаженного нерва, до боли обточенное почти насильственными наслаждениями, мучительно отзывалось на самое слово "женщина". Неизменно голая, неизменно возможная, она стояла перед Волошиным во все мгновения его жизни, и каждое женское платье, обтянутое на гибком, кругло полном теле самки, возбуждало его до болезненной дрожи в коленях. Когда он ехал из Петербурга, где оставил множество роскошных и холеных женщин, еженощно мучивших его тело исступленными нагими ласками, и впереди вставало перед ним сложное и большое дело, от которого зависела жизнь множества людей, работавших на него, Волошину прежде всею и ярче всего была откровенная мечта о молоденьких, свежих самочках провинциальной глуши. Они рисовались ему робкими, пугливыми, крепкими, как лесные грибки, и еще издали он слышал их раздражающий запах молодости и чистоты.